За стеной родилась смерть

Пациент скорее мертв, чем жив.

Медблок был большой комнатой, в которой стояли сразу двадцать деревянных коек. Был один умывальник, стол и два стула. Больше ничего не было. Собственно, и места больше тоже не было. Антисанитария? Я уверенна, такого слова здесь даже не придумали. Потому что никто не задумывался об этом. Некоторые кровати уже гнили. Но заменить их было нечем. А потому спали на таких. Никаких матрасов. Что-то вроде простыни, старенькая подушка, и покрывало. От холода оно не спасало, но как я поняла потом, оно предназначалось не для этого. Покрывало спасало раны от насекомых и мух, которые пытались добраться до крови и плоти. Жутко. Запах ужасный, вызывающий головную боль и тошноту, но никто кроме меня, кажется, даже не замечал его. Наверно, это такой ад.

Но вот чего я не понимала, это отсутствия электричества. Эти люди додумались провести воду, пусть и не совсем цивилизованно, как на мой взгляд, но ведь провели, а вот до лампочки они не доросли. Стены грязные и прокопченные от свечей, не позволяли до них дотронуться. Пол, жирный, со следами крови, угрожал расправой в виде падения.

Первые дни я до мурашек боялась этого места.

Степа учил меня зашивать на простых ранах, если такими можно назвать рассеченную ногу и руку, но начать зашивать лицо и животы я пока не могла.

За неделю я привыкла к виду ран, и шрамы уже не пугали. Я вообще перестала обращать внимание на то, с какими лицами ходят мужчины.

Степан сдержал слово, и ни одного плохого слова в мою сторону больше не было. Это меня очень радовало. Но и общаться со мной не начинали. И этот факт, как ни странно, не печалил. Я была просто рада, что меня оставили в покое. Ела я тут же, среди больных. Мое перемещение в крепости сводилось к четырем местам: медблок, чулан, туалет, «душевая». А если брать в расчет, что все четыре помещения находятся в одном коридоре, то крепость я не знала абсолютно.

Марка я больше не видела. Он не приходил, спрашивать о нем было некого. Только через две недели от Степана я узнала, что тот умер от заражения крови на следующий после моего попадания день. Что я испытала от этой новости? Стало жаль молодого, доброго парнишку. Больше ничего. Хорошо, что я не узнала, за что он тут. Так его образ остался светлым и добрым. Он все-таки спас меня.

Но больше я о нем не думала.

Каким был Степан? Мужчина, лет сорока. Может, чуть больше. Короткие волосы постоянно топорщились в разные стороны, он напоминал ёжика. Слегка полноват, отчего черты его смягчались, и он казался добрее. Но я быстро поняла, что спуску он не дает никому.

Служивые его уважали и боялись, уж не знаю почему, но у меня он вызывал уважение своим обращением со мной и с окружающими людьми. Не издевался, не скалился, просто относился как к равной, которую предстоит обучить всему, что знает сам.

Постепенно в медблок я принесла и свои вещи, которые нашлись в сумке: ножницы, бинты, таблетки. Поначалу солдаты боялись брать что-либо из моих рук, но постепенно привыкли.

Солдат, с которым мы поругались в столовой в один из первых дней, иногда попадал в медблок. Но я к нему не подходила, а он ничего не говорил.

Мужчину со шрамом, не заступившегося за меня, я больше не видела. Да, если честно, я про него и не думала даже, банально было некогда.

Время шло, я привыкала к новой жизни и совсем не вспоминала старую, правда я этого даже не замечала. До одного разговора, случившегося месяц спустя.

-Маша, ты бинты постирала?

-Да, Степан, они в коридоре висят, – мужчина нахмурился.

-Маш, ты опять не ходишь на улицу?

-Я вообще туда не хожу. Зачем? Чтобы заблудиться и выглядеть посмешищем или чтобы найти неприятности?

-Какие неприятности? Все давно к тебе привыкли, - врач отложил свои записи, которые мы теперь делали, чтобы не путаться, кому и что уже лечили, этакие заменители историй болезни, - сходи, развейся. Ты же не вылезаешь из медблока. Даже я тут бываю реже. Вот чем ты любишь заниматься?

-Когда не работаю тут, спать, – мне действительно было смешно от этого разговора, я не понимала, к чему ведет доктор.

-Я имею ввиду до того, как ты оказалась здесь? Ты никогда не рассказывала о своей прошлой жизни.

-Прошлой жизни… не рассказывала… - мое веселье прошло, как будто и не бывало его вовсе. Прошлая жизнь. Я ведь всего месяц или около того живу здесь. А до этого я где-то была. Жила…

Я вышла из комнаты и пошла куда глаза глядят. Даже не так, глаза как раз не глядели никуда. Я просто шла, а сама пыталась вспомнить. Кажется, кто-то что-то говорил. Но я пыталась вспомнить свое прошлое.

В голове будто черная дыра образовалась. Я помню, как Марк спасает меня. У меня в руках пакет, а на плече сумка. Мы бежим. Как я оказалась на том поле боя?

Я шла и не замечала ничего вокруг. Голова уже начинала болеть, кровь по венам гнала со скоростью света. Я понимала, что у меня должны быть родители, но перед глазами была лишь пустота.

Слезы катились по щекам, а я никак не могла вспомнить ничего. Чем я занималась, сколько мне лет, где я жила, фамилия, подруги или друзья, может у меня есть муж или даже дети?

В таком состоянии я дошла до задней стены крепости. Наткнулась на маленькую дверь и решила выйти, осмотреться. Мне нужно на воздух, без этих мрачных стен и солдат с их вечными ранами.

Дверь открылась легко и даже не издала не единого звука. Наверху стояли часовые, они заметили меня и покивали, давая понять, что увидели и присмотрят. Я кивнула в ответ и вышла.

Но воздух тут ничем не отличался. Все тот же запах, те же остатки тел, разбросанных по полю. Мы не спасали тех, кто не смог дойти до крепости. Это было жестоко, но по-другому здесь не выживали.

За месяц я часто «лечила» солдат после сражений. Не все выживали. Но их даже не хоронили. Просто выносили из крепости. Кажется, справа от меня как раз одна из таких кучь. Хотя я и привыкла, но при виде стольких гниющих тел подкатывала тошнота, голова начала кружиться с новой силой, будто карусель включили в два раза быстрей. Я села прямо возле двери и стала смотреть вперед.