За твоей спиной я…

Пролог… тот самый поцелуй…

В этот раз я решила поблагодарить его.

Поблагодарила, называется.

В моих планах было коротко, почти по-дружески чмокнуть его в щеку. Быстро. Сухо. Чтобы не дай бог он не подумал лишнего. Чмок — и бегом в подъезд, пока сердце не выскочило.

Но откуда же я знала, что он повернет лицо в ту самую секунду?

Он всегда все делал не вовремя. Или слишком вовремя. Я до сих пор не решила.

Он стоял у открытой дверцы своего черного джипа, прислонившись плечом к крыше. Свет фонаря падал на его лицо — высокие скулы, твердую линию челюсти, глаза, которые никогда не моргали достаточно быстро.

Я подошла и сказала что-то про «спасибо за сегодня». Он молчал — как обычно.

Я встала на цыпочки.

И он повернул голову.

Не резко. Не специально. Как будто это было единственное правильное движение в его жизни.

Мои губы встретились не с его щекой, а с его губами.

Я не успела испугаться. Не успела отпрянуть. Потому что его рука уже лежала на моей шее — твердая, но не давящая. Пальцы перебирали волосы у затылка. А губы…

Господи.

Он целовал так, будто у нас была вечность. Медленно, глубоко, со знанием дела. Никакой спешки, никакого «давай быстрее, пока никто не увидел». Он удерживал меня на расстоянии ровно таком, чтобы я не упала, но и не могла отстраниться.

Колени ослабли.

Я не шучу. Буквально — ноги стали ватными, и я ухватилась пальцами за его куртку, чтобы не сползти по джипу вниз.

Бабочки в животе? Они не порхали. Они устроили ураган.

Я чувствовала его дыхание, его запах — горьковатый, с нотками дерева и холода. Чувствовала, как его ресницы касаются моей щеки, а большой палец гладит затылок.

А он не торопился.

Когда он отстранился, я стояла с закрытыми глазами и не могла вздохнуть.

— И тебе спасибо, — сказал он хрипло.

Я открыла дверь подъезда на негнущихся ногах, влетела в лифт и прислонилась лбом к холодной стене. Губы горели. Щеки горели.

За эти месяцы ее жизнь изменилась кардинально. Теперь с учебы она ехала на массивном черном джипе: Гордей вез ее домой, не спрашивая, — просто ждал у выхода каждый день. Потом они останавливались у маркета; он выходил, она — за ним. Он брал корзину и молча собирал то, что она любила больше всего, следя за ее питанием, а на ее «я сама» не реагировал никак. Потом провожал до двери, отказывался от чая и кофе, с тоской смотрел на нее — и уходил, грустно улыбаясь.

Она не верила и не могла понять. А он не объяснял — просто делал.

И когда она в сотый раз спросила — зачем, почему, что тебе нужно взамен? — он посмотрел своими неподвижными глазами и сказал коротко, как приговор:

— Ты.

Он. Гордей.

В коридорах университета о нем говорили шепотом — не потому что боялись, хотя и боялись тоже, но скорее потому, что он сам не давал поводов для громких разговоров. Появлялся из ниоткуда — черный джип, черная одежда, ноль эмоций на лице — и проходил мимо толпы, не замедляясь, не поворачивая головы.

У него была дорогая машина, о которой можно было только мечтать, и одежда без логотипов, но любая девушка, разбирающаяся в тканях, понимала: это стоит как крыло самолета. Учился он на юридическом и был лучшим на курсе. Преподаватели ставили его в пример с осторожностью, потому что никто не знал, как он отреагирует. Он не улыбался, не спорил, а просто делал — и все.

В личной жизни о нем ничего не было известно: ни слухов, ни имен, ни случайных взглядов, — потому что он ни на кого не смотрел. До нее.

А на нее смотрел тяжело, в упор, не мигая, как будто пытался прочитать что-то, написанное очень мелким шрифтом у нее в зрачках. И когда она отводила глаза, он не отворачивался, а просто продолжал смотреть.

Те, кто замечал этот взгляд, советовали ей держаться подальше.

«Он опасный», — говорили одни.

«Он из тех, кто привык брать», — говорили другие.

Она не знала, где правда, но дрожь от его взгляда была такой, что хотелось одновременно бежать — и остаться.

Она. Яна.

Она не была ни красавицей, ни серой мышью — она была настоящей. Волосы, часто собранные в хвост; лицо без макияжа; одежда удобная и теплая. Училась на педагогическом.

Ее семья когда-то жила в другом городе. Отец был «важным человеком» до тех пор, пока не исчез, после чего мать увезла ее на другой конец страны, сменила фамилию и стерла следы. Яна выросла с чувством, что счастье — это когда тебя не нашли.

Поэтому когда она впервые увидела его — дорогая машина, черная одежда, взгляд, который не отвести, — внутри все сжалось. Опыт кричал: «Беги».

Но он не был похож на тех, из ее прошлого. Он не смеялся громко, не хлопал по плечу, не смотрел на всех сверху вниз — он просто смотрел на нее. И в этом взгляде не было ни капли высокомерия. Было что-то, чего она боялась больше, чем криминала.

Он смотрел. Она отводила глаза.

Она искала его взглядом. Он всегда был там, где она его искала.

За месяцы — ни одного прямого разговора, только случайные встречи в толпе, которые он явно подстраивал. Они не знали друг друга, но уже чувствовали, что это неизбежность.