За запертой дверью

Глава 10. Признание

Безнадёжности Серафим не любил, вдоволь нахлебался за жизнь душевных терзаний. Потому, ежели чуял, что подкрадывается к нему тоска, за дело брался. В деле, коли хорошо работаешь, не то что сердечные муки, самого себя позабыть можно. С письмом не задалось, так Серафим и другим чем заняться может.

Взялся Серафим шкатулки и короба перетрясать, полки секретные в бюро открывать. Немного снадобий да амулетов осталось, но и им работа найдётся: хворых полечить надо, испуганных успокоить, дома подладить. Так, мало по малу, душа у Серафима утихомирилась. Только Оленкин голос никуда не делся, звенел в ушах: «Что ж ты отказываешься? Разве тебе воротиться боязно?»

Это она тогда сказала, когда Серафим с испытания возвратился. Не сразу. Сперва выслушала, что и как было, побледнела чуток, но смолчала. Когда Серафим от калитки до дома шёл, на Оленку не оглядывался, боялся гнев её или слёзы увидеть. А сам ругал себя. Дурак он, дурак и есть. Возомнил себя важной птицей. И колдуном станет, и Оленку замуж позовёт. Наперво грамоте бы выучился. Неспроста ведь просветлённый о том спрашивал.

Ждать решения просветлённых Серафим не хотел: так ясно. Взялся небогатый скарб собирать. Нечего себя и других обманывать, не ко двору он здесь. Только узла завязать не успел, как Оленка вновь его на двор позвала. Постучала кулачком в стекло и жестом повелительным подле себя указала. Ох, до чего властная была — истинно царица. Серафим подчинился. Пусть говорит, заслужил он её упрёки.

А как вышел Серафим, углядел, что щёки у Оленки разрумянились, глаза заблестели. И не скажешь, что холодна: вон какой пламень в ней играет. Слова у Оленки колкие вылетали, обидные, только Серафим сердиться не стал. Правду она говорила. О том, что не имеет Серафим права от чаяний своих отказываться, что самого себя не ведает, ежели руки опустить решил. Говорила, благодать Имтуму будет, коли Серафим просветлённым послужит. А как всё высказала, о любви упомянула. Глаза в сторону отвела, но сказала твёрдо. Есть, мол, в Серафиме такое, за что не полюбить невозможно. И ежели не ради себя, то ради неё до́лжно Серафиму в башню вернуться и новое испытание вытребовать.

Не знал Серафим, чему верить. Не забыл он, что Оленке страсть, как в башню попасть охота, да только радость уж в сердце забралась. Побоялся Серафим соблазнам поддаться, потому к себе прислушался, чего сам-то желает. И вышло, что из Имтума уезжать ему нипочём нельзя, надобно в башне поселиться, и всё тут.

На площадь Серафим к вечеру попал. Весь день сапоги шил: надо было обязательство своё выполнять, коль остаться задумал. Уж как закончил, к башне так бежал, боялся, подмётки поотлетают. Только не одному Серафиму в голову взбрело на площади караулить. Довольно юношей вкруг башни землю вытаптывало. Серафим ничего, не сконфузился. Постучал в закрытые двери, у окон покружил, а более ничего сделать не придумал. Когда ночь вконец пробрала худо одетого Серафима, оставил он потуги к просветлённым попасть, решил утром воротиться.

Долго не спал. Казалось ему, упустил птицу счастья. Разок лишь на неё взглянуть выпало, а он сплоховал. Одно только лицо Оленкино, как зарница на грозовом небе, озаряло мрачные думы.

Намаявшись, заснул Серафим. И мерещилась ему тьма беспроглядная и безрадостная, до того тяжкая, что пробудился Серафим до света. Чудилось, толкнул кто. Глаза протёр, с лавки поднялся и понял, кто сон его нарушил.

На Коротаевом месте тот самый просветлённый сидел, что Серафима в первый день испытывал, крутил в руке недоконченный башмак, под клин стриженую бороду потирал. Серафим до того удивился, аж как говорить забыл. Благо просветлённый первый начал:

— Собирайся, юноша, — строго велел он, отставляя Коротаеву работу. — Иные труды и заботы требуют твоего усердия. Прошёл ты испытание, нечего тебе здесь более делать.

Серафим почтительно кивнул. Всё одно, язык его почивал и бодрствовать не собирался.

— Вот бумага, — протянул просветлённый шуршащий лист. — Пиши своему покровителю благодарность за приют и гостеприимство. Обещай заплатить щедро. И слово своё, как сумеешь, первым делом исполни.

Серафим немым будто сделался, молчал. А сказать-то надобно было, что в письме он не больно уверен. Но просветлённый долго ответа ждать не хотел, сам распоряжался:

— Коли сам не умеешь, я за тебя писать стану. А ты времени попусту не трать, собирайся.

Серафим не перечил. Худо-бедно наговорил для Коротая письмо. Хотел для Оленки словечко-другое прибавить, да раздумал. И так поймёт. Завязал ещё утром собранный узел и пошёл за просветлённым.

Добрые воспоминания придали сил. Собрав выбранные амулеты и склянки в мешок, направился Серафим в город. Чинить, врачевать, утешать — много в чём он мастер, многое может поправить. Жаль только не всё Серафиму по силам. Есть то, над чем Серафим больше всего желал бы верх иметь, да будто не по нему задачка та.