За запертой дверью

Глава 12. Побег

Молний, как во время грозы, видать не было. Гром и тот не шумел. Одни только глыбы каменные с небес срывались и с грохотом на землю рушились. Сколько сил хватало, тянул Серафим окаянную тучу в сторону, дабы камнями кого не зашибло. Туча противилась, не хотела уходить. Тяжко Серафиму пришлось, не позавидуешь. И не столько телу, тело — оно сущность грубая, выдержит. Сердце на части рвалось. Только о том кому расскажешь? Один Серафим на белом свете.

И ведь как раз давеча братьев вспоминал. Как в любой беде бок о бок стояли. Да только ради покоя в мире и братьями пожертвовать пришлось. Всё Серафим отдал, ничего не пожалел, а вышло вона как. Не справился, не скажет ему мир «благодарствую», а, может, и осудит.

Это только по первости думалось Серафиму, что жизнь его ждёт полная да весёлая. Так-то и было вначале, пока Серафим подвоха не распознал.

Как учеником сделался и в башню вошёл, с остальными быстро сдружился. Фёдор — весельчак всё на трещотке играл да подшучивал, сорвиголова Сергей любил истории разные сказывать, проделками своими хвастаться, Николай к наукам большое пристрастие имел, ум у него острый, пытливый, Алексей молчал много, он хоть и молод, а мудр был и светел.

С колдовской наукой у всех ладилось, тем более наставники сил не жалели, учили, подгоняли. Как иначе, ученикам надобно было поскорее просветлёнными сделаться и с ледянитами справиться. Нынешние просветлённые-то их не одолели. Изводило людей тогдашнее проклятье. Попадёт ледяное пятно на поле — урожай сгубит, под домом наладится — жить невмоготу, а коли под людьми вырастет, что в дороге, к примеру, ночуют — насмерть заморозит.

Столь усердно занимался Серафим, что с Оленкой увидеться недосуг было. Окромя колдовской науки торопился грамоту познать, а то письмо домой и то не состряпаешь. Николай, добрая душа, помогать взялся, читать, писать по новой учил. Опять же перед Оленкой похвастаться больно хотелось. Думал Серафим, настанет Площадный день, выйдут просветлённые к людям прошения слушать, он к Оленке пойдёт, во всей красе покажется. Достоин он нынче её любви: красив, молод, грамоте обучен, при деле хорошем, одежда на нём и то новенькая, потому как в полном достатке живёт. Только в тот месяц не пустили учеников на площадь, велели в башне дожидаться. Серафим горевать не стал: к другому разу он ещё лучше сделается.

Как подоспело время нового Площадного дня, спросил Серафим, скоро ли учеников наружу выпустят. Один наставник Александр отвечать взялся, остальные наверх ушли. И хоть норов у наставника мягкий был и голос будто бархатом окутан, страшно Серафиму от его слов сделалось:

— Боюсь, что ни в этот раз, ни во многие другие не покинете вы своей обители. Задача ваша — просветлёнными сделаться и с ледянитами совладать. А людские заботы нам оставьте.

Не любил Серафим наставника, а всё-таки поведал ему, что жениться хочет, а потому непременно должен невесту будущую повидать.

— Волнения твои мне знакомы. И я был влюблён, да не раз. Только условились мы с братьями, покуда не смените нас на нашем посту, придётся позабыть вам прежнюю жизнь. Уж после сами решайте, как быть. А пока напиши возлюбленной, коли чувство её крепко, пусть дожидается, коли нет — вольна себе друга по сердцу выбрать, обиды держать не станешь. А сам помни, Серафим, свой выбор ты сделал. Доля твоя — Богу и людям служить, изменить ты то не властен.

На этом наставник Александр простился и ушёл к себе. Серафим же остался стоять, пылать от гнева и осыпаться пеплом разочарования. Всем хороша была его новая жизнь, окромя того, что не принадлежала ему больше.

Потому Серафим бежал. В ту же ночь. Дождался, когда луна в окно заглянет, когда наставники наверху ходить перестанут, когда братья в сон погрузятся, и выбрался из постели. Мягкая перина, что нежила его эти месяцы, враз опротивела. Новые одёжи стали тошны и будто не к лицу. Завязал Серафим в узел то, в чём пришёл, оглядел в последний раз ученическую, шепнул в пустоту благодарности и был таков.

Жаль было с башней расставаться, да ведь не по рту ему эдакий кусок. Навозному жуку величие по плечу ли? Куда к облакам поднялся? Родился на земле, вырос, там и надобно оставаться. Всяко лучше, чем век без Оленки вековать. А что просветлённых подвёл, так то ничего, нового кого найдут, вон сколько желающих было.

Ночь Серафим у Коротаевых ворот провёл, решал-думал, как дальше быть. А быть надобно вот как: утра дождаться и первым делом с Оленкой поговорить, согласна ли за него пойти. Не откажет — попросит Коротая не выдавать дочь замуж, обождать, покуда Серафим деньгами разживётся. А сам на заработки поедет. Откажет, тогда Серафиму одна дорога — домой. Работы, как и голодных ртов, там хватает, есть кому помогать. Письмо-то, которое родителям писал, не отослал ещё, так что некому насмехаться будет. Подивятся, поспрашивают, скажут «покуролесил, буйная голова» и забудут.

Такие думы сопровождали Серафима, покуда он тучи к воде волочил. К рассвету до того умаялся, чудом дух в теле держался. А как расправился с проклятьем, повалился на постель и зарыдал. Без вздохов, без слёз, рот разевал только да лицо корчил, а всё легче становилось.