За запертой дверью

Глава 13. Горести и подарки

Плакала Леся молча. Случившегося не изменить, с этим она уже примирилась. Слёзы только никак не кончались, текли и текли. Под стать им тяжёлые холодные капли срывались с дерева и, падая, тонули в Лесиных волосах и вымокшем вороте платья. Но ни они, ни тянущий с реки холод, не могли выгнать Лесю с пригорка, потому что с него открывался вид на стоянку бурлаков. Леся сидела неподвижно и вглядывалась в обескровленное лицо папеньки. Ниже глаз не опускала, знала, что найдёт там шерстяное одеяло с бурыми пятнами крови. Что скрыто одеялом, тоже знала — раздавленные валуном ноги.

В отличие от пострадавших товарищей, папенька лежал в забытьи. Другие раненые, ожидая прибытия телег из Посольников, исходили стонами. В телегах сейчас было спасение: на них покалеченных бурлаков увезут в ближайшую губернскую больницу. Это Матвей придумал. Написал записку деревенскому старосте и сунул в руку кому-то из мужиков. Последний и не заметил, откуда что взялось, посчитал за распоряжение хозяина судна и помчался в Посольники, напутствуемый незримым Камой. Всё это помнилось смутно, словно миновало с тех пор много часов. Может, так и было.

— Долго ещё здесь сидеть будешь? — недовольно проговорила невесть когда появившаяся Малышка. — Матвей сказал, если сама не вернёшься, придётся тебя водой окатить. Тогда точно очухаешься, но вряд ли тебе понравится. Так что давай уже в башню. Ну и холодина, — пробубнила себе под нос Вера, — на всю жизнь намёрзлась, и вот опять зябни из-за всяких.

Леся не повернула головы, не ответила. Что ей делать в башне, когда папенька здесь?

— Как знаешь, — фыркнула Вера, не дождавшись ответа. — Я пошла.

Стало тихо. Леся подумала, что снова осталась одна, но Малышка вдруг спросила:

— Куда ты пялишься? А, раненых разглядываешь. После камнепадов часто такое. Хорошо, не прибило никого. По правильному мы всех вылечить должны, только не умеем пока.

Сказанное привело Лесю в чувство. Она повернулась и снизу вверх оглядела худую девочку в простом чёрном платье и словно впервые увидела её. Несмотря на спрятавшееся в уголках рта непроходящее неудовольствие, на сердито скрещённые на груди руки, на кажущееся отсутствие сердца перед Лесей стоял не обиженный жизнью ребёнок. Перед ней возвышалась юная смышлёная колдунья, которая, возможно, могла бы спасти папеньку.

— А вернуть человеку ноги просветлённые могут? — спросила Леся и затаила дыхание. Вера много читает, они должна знать.

— Ноги! — вновь фыркнула Вера. — Скажешь. Ноги, руки — прежние просветлённые такое умели. Головы только назад не приставляли…

— Уверена? — подалась вперёд Леся.

— Что спрашиваешь? — обиженно сморщилась Вера. — Об этом много где писали. И в газетах, и в больничных отчётах, в письмах тоже. Думаешь, я впустую болтать стану.

В другое время Леся бы напомнила Малышке, что нельзя читать чужую переписку, но сейчас было не до того. По словам Веры, выходило, что папеньку можно поставить на ноги. И притом на свои. Значит, калекой он не будет, не станет маменьке обузой, не сопьётся с горя, как иной раз бывает с людьми. Он ведь хоть и бурлак, а грамотный, никто его водобродом, и тем более водохлёбом, обозвать не смеет. Все знают, что его артель самая богатая бывает. Потому что папенька и о цене договориться умеет, и по рекам гладко идёт, быстро, и мужикам зазря деньги тратить не даёт, велит домой нести, и слушают его. А раз можно его спасти, будет он вновь баржи по весне тянуть. Лишь бы сейчас выжил.

— Пошли уже, — прервала ход Лесиных мыслей Малышка, — поговорить и в башне можно, здесь сыро больно.

Вера растворилась в воздухе. Леся встала, в последний раз взглянула на раненых, отыскала своего и произнесла про себя: «Папенька, ты только держись. Я скоро вернусь и всё поправлю. Не тебе меня спасать выпало, наоборот».

Дорога назад оказалась значительно проще и быстрее. В Посольники Леся летела долго, несколько раз теряла контроль над шаром, из-за чего возвращаясь в башню, сбивалась с пути. Сейчас же подумала, что хочет вернуться, и готово. Всё равно, что проснуться.

В зале было светло и непривычно тихо. Казалось, ученики исчезли, и только Леся сидела на стуле у края ковра. Попытавшись встать, она чуть не упала, до того затекли ноги. Пришлось прежде покрутить ступнями, растереть икры и только после сделать несколько кругов по залу. За этим занятием Матвей и застал Лесю. С понуро опущенными плечами, побледневший от усталости, с покрасневшими от бессонницы глазами, Большой для Леси был не менее прекрасен, чем в другие дни. Сердце в груди не к месту подпрыгнуло и радостно застучало.

— Вернулась? — глухо проговорил Матвей. — Завтрак на твоём столе. Ешь и приходи в сад. Поговорим.

Больше Матвей ничего не добавил, медленно пересёк зал и скрылся за дверью со звёздами. Леся не думала спорить. Идея спасти папеньку влила в душу новые силы, отчего всё вокруг в одночасье стало превосходным.

В это утро завтрак не мог похвастаться изобилием: подсохший ломоть чёрного хлеба, остывшее варёное мясо, чашка чаю и кусочек колотого сахара. Леся махом проглотила угощение. Не терпелось начать новую жизнь, вылечить папеньку, поговорить с Матвеем. От последней мысли становилось несколько неуютно и жарко.

Когда Леся заглянула в сад, увидела ясную звёздную ночь. Линию горизонта искривляли горы со снежными, отливающими серебром вершинами, под ногами стелилась ровная, как доска, степь с низкими безликими травами. Матвей сидел, прислонившись спиной к одинокому камню и запрокинув голову.

Чутьё подсказывало, что творящееся здесь волшебство легко спугнуть, поэтому Леся оставила домашние туфли у входа, на цыпочках подобралась к Матвею и тихо опустилась рядом. Желание придвинуться ближе, невзначай коснуться Большого плечом боролось с грозным внутренним голосом, который неустанно твердил о приличиях. Леся скривилась, признавая его правоту.

— Люблю небо, — сказал Матвей. — По-настоящему понять его можно только ночью.

— Я тоже… люблю, — робко произнесла Леся. Прежде значения небесным пейзажам она не придавала: светят звёзды и светят. Но сейчас казалось важным сделаться похожей на своё божество.