Забытая Магнолия в Драконовом саду

Глава 4. Кусь 1

— Госпожа Синь-И… — Джия заикается было, но матушка в лучших традициях самой себя не дает ей даже пикнуть.

— Я не говорю с тобой, бесполезое ты насекомое. Я говорю со своей дочерью, и ни от кого больше ответа слышать не желаю. И не повторяйте боле этой глупости про обет молчания. Клан Фа дает такие обеты на рассвете, а день смерти этого отброса еще не закончился.

— Не смей оскорблять его имя, — шиплю я, комкая пальцами ткань поясной драпировки, спускающейся почти до щиколотки. Как хороша она была в принятии скользящих ударов клинком в бою, так и сейчас отлично помогала мне в сдержании ярости. А её было столько — ребра под доспехом трещали.

— Что ж, хоть на что-то его имя сгодилось, раз уж ты соизволила со мной заговорить, — матушка брезгливо кривит губы.

Она никогда не любила, не уважала Сай Ари Шема, а когда перебирала с вином — так и вовсе могла долго и витиевато проклинать “свергнувшего её отца изменника”. Спасибо, хоть догадывалась делать это не при слугах, а только при членах семьи. Иначе глядишь, слухи о заговоре против императора навлекли бы на нашу семью его гнев.

Можете себе представить, сколько было проклятий, когда она узнала, что я приняла брачное предложение Императора… Нет, не при нем конечно, моя мать слишком хитра и расчетлива, чтобы давать ход своим чувствам в столь неподобающей обстановке. Но потом, вечером, когда перед самым отбытием во дворец она прошла в мою спальню.

Предательское воспоминание. Больное и пронзительное.

Потому что в тот день сердце любящей дочери было раздавлено тонким и острым каблучком материнской туфли.

— Вы рано приехали, госпожа Сяо Фа, — говорю сухо, разворачиваясь к ней, и прямо встречая её взгляд, — согласно закону у жен усопшего Императора остаются во дворце до церемонии коронации его наследника.

— Это если они не были столь глупы, чтобы навлечь на себя гнев будущего Императора, — матушка смотрит на меня ядовито, — а о твоем изгнании с Прощания судачит вся столица, доченька.

Она так произносит это слово… Как пощечину выписывает. Будто лишний раз напоминая, что четыре года назад отреклась от родства со мной. Запретила именем наших предков называть её матерью вслух, а потом запечатала семейный дар магией крови. И вот, четыре года как я не слышу чужих сердец, не чую эмоций, осталась слепым и глухим ребенком в мире, где даже прачки умеют придавать белью цветочный аромат одним щелчком пальцев.

Как я надеялась, что привыкну быть такой. Что перестану прикасаться к увядшим бутонам цветов, и не ощущать глухой пустоты там где раньше отдавалось приятное тепло магии крови и жизни…

Но она еще там — грызет меня изнутри, жжет снаружи ядовитыми глазами породившей меня женщины.

А она ведь это чувствует! Чувствует, и упивается моей болью, ждет, когда уже я упаду на колени и взмолюсь о милосердии. Для неё биение моего сердца — это раскрытая книга, в которой она читает все что я чувствую.

— Что? Ничего не скажешь, Синь-И? — она снисходительно встряхивает рукой, раскрывая шелковый веер, — ну впрочем, красноречие никогда не было твоей сильной стороны, этим ты удалась в своего бестолкового папашу. Тот тоже умел разговаривать только с мечами и лошадьми. Как хорошо, что старый хрыч не стал вести с тобой светские речи, не так ли? А то может и не состоялось бы твое счастливое замужество?

Я не хотела срываться, небеса тому свидетели!

Я не хотела срываться, но злой язык этой женщины не ведал ни границ, ни стыда, ни трепета. И хула, оскорбившая одновременно в сторону моей светлой памяти и отца, и покойного мужа-Императора, стала демоном толкнувшим мою руку вперед.

Вперед и вверх.

Нет — не с пощечиной, великие драконы не простили бы мне такого бесчестия, как поднятая на мать рука. Но к её вееру, черно-красному, оскорбительному, противоречащему всему смыслу её траурного одеяния. Она заметила мое движение, дернулась, на длинных алых как кровь когтях зажглись магические искры, но мое движение началось быстрее. Тонкая дорогая кость хрустнула под каблуком моего сапога. А потом… Пришла расплата за секунду моего триумфа.

Магия сгребла меня в охапку, подняла в воздух, помотала из стороны в сторону, и с силой швырнула на пол. Боль от падения была такой резкой, что слезы брызнули из глаз, а во рту стало солоно от вкуса крови.

Именно в эту секунду, когда я была меньше всего готова к приему гостей, лязгнули предупреждающим звоном кольца на входных дверях Сиреневого дома. Я дернулась, переводя взгляд на них, и моя мать тоже - невольно развернулась, чтобы встретить лицом к лицу нового зрителя нашей с ней свары.

Но ни она, ни я, оказались не готовы увидеть, что в распахнутые перед ним двери войдет не кто-нибудь, а Сай Ас-Сурам, некоронованный Император.