Забытая жена

Глава 1.

Дрожащие пальцы декана, профессора Белова, сжимали чашку с остывшим кофе. Пар давно перестал виться над коричневой жидкостью, как и иллюзия тепла, за которую я так отчаянно цеплялась последние два года. Его взгляд, обычно такой уверенный и проницательный, сейчас метался по стенам моего скромного кабинета в университете, избегая встречи с моим. Я сидела напротив него, сложив руки на коленях, и чувствовала себя на удивление спокойно. Это была та самая странная тишина перед бурей, когда ты уже знаешь, что шторм пришел, но ещё не ощутил всей его разрушительной силы.

— Эльвира Владимировна… — начал он, и в его голосе сквозило тошнотворное сострадание, смешанное с неловкостью.

Мне хотелось крикнуть ему: «Не называй так! Зови меня просто Элечкой, как ты делал это в те моменты, когда обещал мне рай на земле, который так и не наступил!» Но я промолчала. Мой внутренний голос был единственным собеседником, который не лгал мне.

— Эльвира Владимировна, ты же знаешь, как я к тебе отношусь… — продолжил он, и я едва заметно усмехнулась.

Я знала. Как к временному увлечению, как к удобному убежищу от рутины, как к очередной ступеньке в его лестнице самолюбования. Иллюзия, что я, сорокалетняя преподавательница английского и скандинавских языков, Эльвира Владимировна Лаврова, могла быть для него чем-то большим, чем очередная интрижка, теперь рассыпалась в прах. И я понимала это не умом, а каждой клеточкой своего тела.

— Моя жена… Она… Она узнала.

Это была знакомая пластинка, проигрываемая в тысячный раз. Разве я не слышала её от женатого коллеги на пятом курсе? От женатого профессора, когда была аспиранткой? От женатого доцента, с которым встречалась три года до этого? Сколько ещё раз мне предстояло слушать эту заезженную мелодию, прежде чем я окончательно потеряю слух или разум?

— Она поставила условие. Или я прекращаю эти… Эти отношения, или она подает на развод, и… И ты понимаешь, что это значит для моей карьеры. Для моей репутации в университете.

Он, кажется, даже не заметил, как в его словах прозвучал приговор не только для него самого, но и для меня. Я была всего лишь проблемой, которую нужно было решить, чтобы его идеальный мир не рухнул.

— Конечно, Глеб Михайлович. Я всё понимаю, — мой голос звучал спокойно, даже слишком, почти безразлично. — Ваша карьера, ваша репутация — это святое. А мои… Мои чувства, моя жизнь, они, конечно, не имеют значения.

Я позволила себе эту крохотную колкость, чтобы хоть как-то выпустить пар. Он вздрогнул, и его щеки порозовели. О, как он не любил, когда ему напоминали о его не самых благовидных поступках.

Он попытался протянуть ко мне руку, но я инстинктивно отстранилась.

— Эльвира, пожалуйста… Не говори так. Я… Я сожалею. Я действительно к тебе привязался. Ты такая умная, такая интересная…

Льстивый шёпот, который когда-то растопил мое одинокое сердце, теперь вызывал лишь отвращение. Умная, интересная, но недостаточно важная, чтобы ради меня рискнуть. Недостаточно любимая, чтобы стать единственной. Я встала. Скрип стула эхом разнёсся в тишине кабинета.

— Глеб, — я посмотрела ему прямо в глаза, и он наконец-то не выдержал моего взгляда, опустив свои. — Думаю, нам больше не о чем говорить. Искренне надеюсь, что ваша супруга простит вас, а ваша репутация останется незапятнанной.

Каждое слово было выверено, каждая интонация — безжалостна. Я старалась не позволить себе ни слезинки, ни дрожи в голосе. Гордость — вот что оставалось у меня, когда всё остальное уже было разрушено. Он поднялся, его лицо было бледным.

— Я… Я зайду к тебе завтра, поговорим. Может быть, вечером…

— Не нужно, — оборвала я его. — Больше не нужно. Удачи вам, Глеб Михайлович.

Он замер на мгновение, потом медленно кивнул. Его плечи опустились, и он вышел, почти бесшумно закрыв за собой дверь.

***

Весна в городе всегда наступает неуверенно — словно бы извиняясь. Сначала бросает в лицо несколько жарких дней, а потом тут же обрушивает на тебя дождь, грязь под ногами и ветер, от которого даже интеллигентные люди начинают материться. Пока я ещё держалась. Интеллигентно.

Я стояла у окна своей старой городской квартиры с чашкой свежезаваренного улунского чая и смотрела, как капли стекают по стеклу. По радио лилась какая-то слезливая мелодия, которую предлагала станция «Милицейская волна». Её исполняла девушка из группы «Воровайки» и называлась она «Подруга» — случайный выбор, но в тот момент это показалось мне знаком.

На подоконнике лежал телефон. Я решилась. Пальцы сами нажали знакомый номер.

— Ну жива ты там, Людмила Викторовна? — произнесла я с лёгким акцентом на «Викторовна», зная, как она это не любит.

На том конце сразу раздалось:

— Наконец-то, Эля! Жива, конечно. Что со мной станется? Еду с объекта. Если бы ты позвонила час назад, пришлось бы звать тебя на опознание. Или меня, или бригады этих безруких. А ты там ещё не померла от скуки в своём городе?

Я улыбнулась. Люда всегда приносила в нашу жизнь что-то яркое и неожиданное. Её появление было похоже на удар ботинком по луже: громкое, внезапное, но отчего-то всегда согревающее.

— Помрёшь тут… Работы море! — ответила я, устраиваясь на диване. — Пары, зачёты. Одна магистрантка написала, что у Кнута Гамсуна был «скандинавский душевный холод». Звучит забавно, но их высказывания иногда ставят меня в тупик.

— А ты что хотела? Чтобы они цитировали Ибсена в оригинале? Сейчас молодёжь думает, что Скандинавия — это где продаётся IKEA. Ты сама-то как?

Я вздохнула. Тут без прелюдий.

— Рассталась с очередной любовью всей своей жизни. Окончательно.

— Неужели с Глебом? С этим приторным деканом, который обещает уйти от жены уже второй век?

— С ним самым, — ответила я, глядя в потолок. — Его жена вчера пришла на кафедру. Представляешь? С цветами. Благодарила меня, что я наконец оставила их в покое. Сказала, что я, цитирую, «очень культурная женщина, не то что прежняя».