Забытая жена

Глава 2.

Я не заплакала сразу. Просто сидела в кресле и не могла дышать. Мир поплыл перед глазами, а потом сузился до одной невыносимой точки – пустоты. Люда. Моя Люсенька. Не стало. Я не помнила, как спрашивала что-то, как повесила трубку. Всё было как в тумане, сквозь который пробивались лишь обрывки фраз и жгучая боль в груди. Невозможность поверить, что её больше нет, сменилась острым приступом отчаяния. Неужели это был наш последний разговор? Неужели я никогда больше не услышу её смеха?

На следующий день было назначено отпевание. Потом — крематорий. Похороны остались размытым пятном в памяти. Присутствовали дальние родственники, соседи и сослуживцы. Глава посёлка выступил с длинной, хвалебной речью, часто утирая платком пот со лба. Илья Григорьевич прикрывал красные глаза, нервно мял носовой платок и поглядывал в сторону. Завершив выступление, он суетливо приглашал всех в поселковую столовую на поминки, что совсем не соответствовало его образу вальяжного чиновника.

Я держалась как могла, но внутри всё вопило от боли. Мне хотелось кричать, рвать на себе волосы, бить кулаками по земле, но я лишь стояла, окаменевшая, и смотрела на гроб, пытаясь понять, кто там внутри. Неужели это правда? Моя весёлая, сильная, жизнелюбивая Люда? Сердце сжималось от мысли, что она так и не дождалась моего возвращения, так и не встретилась со мной. Я чувствовала себя опустошённой, преданной, будто её уход был несправедливым наказанием для меня. Но я должна была быть там. Должна была увидеть своими глазами, что действительно произошла эта глупая, нелепая смерть. Я стояла и ждала своей очереди, когда можно будет подойти и попрощаться навсегда. Держала себя в руках. Вежливо, молчаливо, интеллигентно.

До самого конца.

***

На следующий день, с опухшими от слёз глазами и тяжёлым сердцем, я села в самолёт до Осло. Норвегия. Дом Хельги Андерсен. Наследство. Всё это казалось таким ничтожным и бессмысленным на фоне моей потери. Я летела туда, словно по инерции, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей тоски.

В аэропорту меня встретил высокий, худощавый мужчина лет тридцати пяти с аккуратными усиками. Помощник адвоката, как он представился. Его имя я тут же забыла. Он говорил на прекрасном английском, но когда я ответила ему на норвежском, в его глазах промелькнуло неподдельное удивление.

— Вы говорите на норвежском? Очень хорошо! Практически без акцента! – воскликнул он, его брови поползли вверх. – Мой бог, как удивительно! Госпожа Андерсен не упоминала…

Я лишь слабо улыбнулась. Скандинавские языки были моей страстью, моим миром. И говорить без акцента было для меня так же естественно, как дышать.

Дорога до дома тёти заняла несколько часов. Чем дальше мы отъезжали от Осло, тем глуше и суровее становился пейзаж. Наконец, мы свернули на узкую, заросшую дорогу, которая вела к старому деревянному дому, спрятанному среди елей. Он выглядел точно так, как на фотографиях, которые я видела в письме: обветшавший, с облупившейся краской, но с какой-то своей, особенной, мрачной красотой.

Помощник адвоката высадил меня у калитки, пообещав вернуться через час, чтобы отвезти меня в отель после того, как я осмотрюсь. Ему нужно было заправиться. Я кивнула, даже не слушая, и шагнула на скрипучие ступени.

Внутри дом был таким же, как снаружи. Пыльный, со старой мебелью и духом давно минувших дней. Я прошлась по террасе, с которой открывался вид на покрытые туманом фьорды, осмотрела крошечную, неуютную кухню. Каждый шаг отдавался эхом в пустых комнатах. Поднявшись по скрипучей лестнице на второй этаж, я заглянула в одну из комнат. Комната была спальней, заставленной старой, массивной мебелью. В углу, рядом с кроватью, я заметила коробку. Деревянная, с выжженной надписью: Til min kære arvtagerske — «Моей дорогой наследнице».

Сердце дрогнуло. Что это? Неужели тётя оставила что-то особенное? Я осторожно взяла коробку. Она была лёгкой. Внутри я нашла старый, пожелтевший дневник в кожаном переплёте, сложенное в несколько раз письмо и небольшой стеклянный шар. Такой, какие продаются на рождественских ярмарках: ёлки, снег, конфетти.

Я потрясла шар, и внутри него закружились крошечные, искусно выполненные домики, покрытые сверкающими снежинками. Это была миниатюрная зимняя деревенька, заключённая в стеклянном мире. Необычно.

Прижимая коробку к груди, я вышла в коридор. Опершись о старые, рассохшиеся перила, развернула письмо. Почерк был аккуратным, но буквы прыгали перед глазами. Я начала читать. Это было послание от незнакомой мне родственницы, полное каких-то странных намёков, упоминаний о судьбе, о родовых тайнах, о чём-то, что должно было произойти… Слова сливались, смысл ускользал, я чувствовала нарастающее напряжение.

Внезапно раздался оглушительный треск. Старые перила, на которые я так неосторожно оперлась, не выдержали. Под моими руками дерево рассыпалось в труху. Я потеряла равновесие. Секунда падения, крик, который застрял в горле, и темнота…

Очнулась я от ноющей боли в ноге и давящей тяжести в голове. Вокруг было полутемно. Я лежала в мягкой кровати, под большим одеялом. Где я? Я попыталась пошевелиться, но нога отозвалась острой болью. Голова кружилась. Это был не дом тётки. Комната была богато обставлена, в ней витал запах чего-то пряного и незнакомого.

В этот момент дверь отворилась, и в комнату вошёл мужчина. Высокий, красивый, с широкими плечами, густыми, светлыми волосами и глубоким, пронзительным взглядом чёрных глаз. Он был похож на викинга из моих студенческих снов – суровый, сильный, с какой-то дикой, необузданной энергией. Этот варяг (только без топора) подошёл к кровати, и я почувствовала, как моё сердце сжалось от страха. В его глазах не было ни капли сочувствия, лишь холодное раздражение.

— Линда Корсмо, ты уже пришла в себя, я вижу, — его голос был глубоким, властным, с непривычным старинным акцентом, но я прекрасно понимала каждое слово. — Твои выходки уже не просто граничат с безумием, а перешли все границы. Похоже, я ошибся, когда выбрал тебя. Мне надоел твой затравленный взгляд и бесконечные молитвы.