Забытая жена

Глава 5.

Дверь в мою — нет, в Линды — комнату закрылась с тихим щелчком, отрезав нас от ледяной ауры фру Ингрид. Я прислонилась спиной к прохладному дереву, чувствуя, как дрожь, которую я с таким трудом сдерживала в столовой, наконец прорывается наружу. Всё моё тело слабо тряслось, а в висках стучало. Аста металась вокруг, её лицо было бледным и растерянным.

— О, Линда, я так боялась! Она такая страшная… И этот её взгляд… А эти слова… Рёнсвальген! Это же на краю света! Что мы будем делать? — её голос срывался на визгливый шёпот.

Я оттолкнулась от двери и, не раздумывая, пошла к умывальнику. Плеснула себе в лицо ледяной воды из кувшина. Вода стекала по шее, оставляя мокрые пятна на дорогом платье, но мне было плевать. Мне нужно было остыть. Прочистить голову. Взять себя в руки.

— Аста, — сказала я тихо, но твёрдо, вытирая лицо полотенцем. — Успокойся. Никто нас сейчас не ест. Мы живы, целы. Это уже хорошо.

Она замолчала, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. Видимо, такая реакция от всегда плаксивой Линды была для неё в новинку.

— Но… Рёнсвальген… — повторила она, словно это было название самой ужасной тюрьмы.

— А что такого в этом Рёнсвальгене? Там людоеды водятся? Лава извергается? Или просто скучно? — спросила я, подходя к креслу у камина и с облегчением опускаясь в него. Корсет больно впивался в рёбра.

— Там… там ничего нет! — воскликнула Аста. — Поселение рыбаков и рабочих. Холодно, сыро, ветрено. Ни салонов, ни магазинов, ни приличного общества! Одни грубияны!

«Райское место», — подумала я. После этого дома-музея с его ядовитой хозяйкой любое захолустье казалось спасительным убежищем.

— Значит, будет над чем поработать, — пробормотала я себе под нос.

— Что? — переспросила Аста.

— Ничего. Аста, подойди, сядь, пожалуйста. — Я указала на пуфик напротив.

Она послушно подошла и уселась на краешек, сложив руки на коленях, как послушная школьница. Она ждала указаний. Приказаний. Её всю жизнь учили слушаться.

Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Как же всё это объяснить? Правду говорить нельзя — сочтут сумасшедшей и запрут в комнате с мягкими стенами. Остаётся только полуправда.

— Аста, — начала я, глядя на огонь в камине. — Моя голова… она как в густом тумане. Я ничего не помню. Практически ничего. Память — как чистый, белый лист.

Я посмотрела на неё. Её глаза снова округлились от ужаса.

— Но… но ты же меня узнала! — выдохнула она.

— Узнала? Нет. Я просто… почувствовала, что могу тебе доверять. Это было ощущение, а не память. Единственное, что прорезалось сквозь этот туман… это отец. Его лицо. И то, как он настаивал на этом браке.

Я специально сделала голос слабым и растерянным, играя роль жертвы амнезии.

— Всё остальное — темнота. Я не помню нашего детства. Не помню, как мы стали подругами. Не помню даже толком, кто я.

Слёзы выступили на глазах у Асты. Она тут же поверила. Почему бы и нет? Удар головой — и вот результат.

— О, бедная, бедная моя Линда! — она порывисто схватила мою руку. — Что же с тобой сделали…

— Всё уже сделано, — я мягко высвободила руку. — Теперь нужно это исправить. Ты можешь мне помочь? Пожалуйста, просто помоги. Отвечай на мои вопросы. Давай представим, что мы только что познакомились. Расскажи мне всё с самого начала. Почему мы знакомы с детства? Почему ты моя компаньонка? Где твои родители? Как так вышло, что ты теперь здесь, со мной?

Аста внимательно посмотрела на меня. Её взгляд стал сосредоточенным, словно она искала в этом хаосе возможность помочь и найти цель. Девушка кивнула, принимая новые правила игры.

— Хорошо, — сказала она, устраиваясь поудобнее. — Я… Я являюсь твоей дальней родственницей. По материнской линии. Моя мама вышла замуж за простого рыбака и уехала с ним из города, а твоей… твоей повезло больше. Она вышла замуж за молодого Ларса Стормера. Он был амбициозен, умён. Его отец вскоре передал ему семейное дело — фабрики, и дела его пошли в гору.

Она говорила медленно, подбирая слова, погружаясь в воспоминания.

— Моих родителей не стало очень рано. Однажды они вышли в море на своей лодке и… не вернулись. Случился шторм. Мне было десять. Меня хотели определить в сиротский приют, это было ужасно… — Её голос дрогнул. — Но когда разбирали наши вещи, нашли старые письма. Моя мама и твоя, фру Сигне, они были троюродными сёстрами. И иногда переписывались. Твоя матушка, увидев эти письма… Она проявила настоящую христианскую доброту и уговорила твоего отца взять меня к себе. Так, я оказалась в вашем доме.

— И как? — спросила я мягко. — Каково было жить у нас?

— Ничего не могу сказать плохого о фру Сигне, — поспешно ответила Аста, и я поняла, что это отточенная годами формулировка. — Она всегда была ко мне добра. Одевала, обувала, никогда не упрекала куском хлеба. А твой отец… — Она потупила взгляд. — Он просто всегда смотрел сквозь меня. Как будто я часть мебели. Но и не скупился на моё образование, на книги, на гувернанток. Поэтому мы с тобой и росли как сёстры. Мы с тобой ровесницы, ты на полгода старше. Мне девятнадцать, а тебе уже исполнилось двадцать.

Двадцать. Боже, я снова двадцатилетняя. Это казалось и благословением, и насмешкой.

— Расскажи, как мы жили? — попросила я. — У нас были друзья? Мы ходили на балы, в гости?

Аста горько улыбнулась.

— Какие друзья, Линда? Мы с тобой — вот и все друзья. Не считая… ну, были знакомства. Молодые женщины-гувернантки, чаще всего иностранки. Но они никогда надолго не задерживались. Через несколько месяцев всегда увольнялись и уезжали.

— Почему? — невинно, с притворством спросила я.

Аста густо покраснела, её взгляд снова устремился в пол.

— Потому что… твой отец… он иногда… позволял себе лишнее. — Она выпалила это одним духом, словно стыдясь за него. — Приставания, намёки… Фру Сигне закрывала на это глаза. Говорила, что мужчины слабы духом, а мы, женщины, должны быть чисты и не провоцировать их.