Забытая жена

Глава 14.

Утро воскресенья началось с непривычной суеты. Все мои домочадцы готовились к походу в церковь. Аста очень хотела послушать проповедь, и я видела, что ей этого не хватало. Я выбрала одно из своих самых скромных, но дорогих платьев тёмно-синего цвета. Его покрой и ткань ясно говорили о моём статусе. Однако отказалась от украшений, кроме маленьких жемчужных серёжек. Сегодня я не хотела привлекать внимание — его и так будет достаточно. Я хотела слиться с окружением, просто наблюдать.

Аста, одетая в своё лучшее платье, смотрела на меня с одобрением. Наш вчерашний разговор, кажется, пошёл на пользу.

Когда мы вышли на улицу, нас уже ждала небольшая процессия. Улаф и Йенс в строгих костюмах, грумы в белых рубашках, Ханна, Хельга и служанки тоже принарядились. Магнуса снова не было.

Дорога к церкви стала для меня настоящим испытанием. По пути нам встречались жители Рёнсвальгена, и каждый, от мала до велика, почтительно обращался ко мне:

— «Добрый день, госпожа Корсмо». «Чудесное утро сегодня, госпожа графиня». Это звучало непривычно и немного давило. Люди кланялись, некоторые женщины приседали в реверансе. Я лишь кивала в ответ, стараясь сохранять вежливую, нейтральную улыбку. Было странно и неловко. Я чувствовала себя актрисой, играющей роль, к которой не готова.

Церковь внутри оказалась такой же простой и уютной, как и снаружи. Пахло деревом, воском и ладаном. Солнечный свет, проникая через витражные стёкла, рисовал на полу разноцветные пятна. Мы заняли места в первом ряду, предназначенные, как я поняла, для семьи Корсмо. Люди постоянно прибывали, садились на лавки, становились у стен. Вскоре в помещении стало не протолкнуться.

И тогда я увидела его. Пастор Бьорн.

Он стоял у алтаря, готовясь к службе, и его внешность на мгновение лишила меня дара речи. Это была не привычная строгость, которую я ожидала увидеть у сельского священника, а почти классическая, скандинавская красота. Высокий, широкоплечий, с густыми каштановыми волосами, собранными в аккуратный хвост у основания шеи, и чертами лица, словно высеченными резцом скульптора. Но больше всего поражали его глаза — ясные, серые, как море перед штормом, и полные какой-то невероятной, спокойной силы. Когда он начал говорить, его голос, низкий и бархатный, заполнил всё пространство церкви, заставляя слушать каждое слово.

Проповедь его была не о смирении и страхе, как я опасалась. Она была о труде, о взаимовыручке, о простых христианских ценностях.

— Мы живём в суровом краю, — говорил он, и его взгляд скользил по лицам прихожан, встречаясь и с моим на мгновение, отчего у меня ёкнуло сердце. — И выживаем только потому, что помогаем друг другу. Сильный помогает слабому, богатый — бедному, но не милостыней, а делом. Дать работу, поделиться хлебом, поддержать в трудную минуту. В этом — истинная заповедь Благословенного…

Потом он заговорил о семье. И снова его слова оказались неожиданными.

— И сказал Благословенный: нехорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему. Жена — не рабыня и не украшение. Она — плоть от плоти мужа, кость от костей его. Она — его ребро, данное ему для поддержки и продолжения жизни. А потому долг мужа — беречь свою жену, как он бережёт самого себя. Любить её, уважать и заботиться о ней. Ибо, обижая её, он обижает самого себя. А жена, в свою очередь, должна быть ему опорой и хранительницей очага, что горит не только в доме, но и в сердцах.

Я слушала, затаив дыхание. Это было так далеко от фанатичного благочестия матери Линды и лицемерной строгости фру Ингрид. В его словах была мудрость и… человечность. Я ловила каждый его взгляд, и странное смущение охватывало меня. Я чувствовала себя школьницей, замеченной красивым учителем.

После службы пастор Бьорн стоял у выхода, беседуя с прихожанами. Когда подошла наша очередь, он обратился ко мне:

— Фру Корсмо, добро пожаловать в нашу общину. Я очень рад вашему появлению в Рёнсвальгене.

— Благодарю вас, пастор, — ответила я, чувствуя, как горят щёки. — Ваша проповедь была… очень своевременной.

Он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок.

— Я рад, что она нашла отклик в вашем сердце. Если позволите, я хотел бы предложить вам кое-что. Наш церковный приют для сирот всегда нуждается в участии и добром слове. Может быть, вы найдёте время его посетить? Детям важно видеть, что о них помнят.

Его предложение прозвучало так искренне, что я не могла отказаться.

— Конечно. С удовольствием.

Мы прошли с ним через небольшой садик при церкви к скромному, но чистому дому рядом. Войдя внутрь, я увидела группу детей разного возраста. Они сидели за длинными столами, что-то рисуя. Воспитательница, женщина лет пятидесяти с добрым лицом, приветствовала нас.

И тут мой взгляд упал на девочку. Лет пяти. Она сидела отдельно от всех, у окна, и с не по-детски серьёзным видом разглядывала какую-то книжку с картинками. В её позе была какая-то особая, независимая сосредоточенность. У неё были светлые, почти белые волосы, заплетённые в две неаккуратные косички, и упрямо сжатые губы. Девчушка подняла на меня глаза — большие, синие, полные тоски. Она была похожа на маленького, брошенного котёнка.

— Это Катрина, — тихо сказал пастор Бьорн, следуя за моим взглядом. — Ей пять лет. Полгода назад от лихорадки умерла мать. Отца у неё не было, родственников не нашлось. Пришлось определить сюда. Девочка добрая, по сути, но… с характером. Очень тяжело переживает. Она домашняя, привыкла к тишине и уединению, а здесь шумно. Жаль её.

В его голосе звучала неподдельная боль. Я смотрела на эту маленькую девочку, такую одинокую и гордую в своём горе, и что-то ёкнуло у меня внутри. В ней было что-то знакомое. Что-то от той Линды, которую сломали обстоятельства, и что-то… от меня самой, брошенной в чужой мир.

Я не знала, что сказать. Просто стояла и смотрела, чувствуя, как странная связь протягивается между мной и этой сиротой.