Забытое королевство

Глава 47

Утро было глухим и неподвижным. Небо затянуло плотными свинцовыми тучами, серыми и безжизненными, словно само солнце не осмелилось появиться в этот день. Воздух был тяжелым, застоявшимся, и пах чем-то влажным — смесью увядших цветов, холодного камня и пыли, которую не смывали уже много недель. Я стояла на краю площади и чувствовала, как холод медленно просачивается под кожу, цепляясь за кости тонкими невидимыми пальцами.

Площадь была украшена — если это вообще можно было так назвать. Вдоль перил и колонн тянулись гирлянды из поблекших зеленых листьев и белых цветов. Их лепестки опадали на серый булыжник, ложась на камень так, словно чья-то рука рассыпала по нему крошечные осколки старой памяти. По фасадам висели ткани — выцветшие зеленые и серебристые полотна, символы королевского дома. Но и они казались здесь неуместными, как пышный наряд на теле умирающего.

Люди собрались в этом месте. Много людей. Они стояли в притихшей, плотной толпе, словно срослись друг с другом в единое целое. Никто не разговаривал. Никто не улыбался. В глазах — пустота и усталость. Они пришли не из любопытства и не ради зрелища. Их лица говорили об одном: из страха. Из долга. Из невозможности ослушаться.

Я провела ладонью по шершавой ткани своего плаща, пытаясь согреться. Но холод исходил не только от воздуха — он поселился внутри меня. Где-то под ребрами, там, где билось сердце, стояла вязкая тяжесть. Не отпускала, плотно сдавила грудь, запрещая дышать.

До последнего я надеялась, что все это закончится, не начавшись. Что кто-то выйдет вперед и остановит эту бессмыслицу. Что кто-то решится сказать: «Хватит». Но никто не двигался. Никто не говорил.

Что с этим миром не так?

Я стояла рядом с Патрицией и Маркусом. Они оба хранили молчание, как и я. Патриция казалась застывшей статуей. Ее губы были тонкой, сжатой линией. Взгляд — тяжелым, устремленным куда-то вдаль. Маркус же стоял напряженно, руки скрещены на груди, челюсть напряжена. В его лице читалась глухая ярость, но он держал ее при себе. Здесь нет места для слов и проявления истинных эмоций.

Маркус первым нарушил молчание. Его голос был едва слышным шепотом.

— Ненавижу это, — глухо сказал он. — Стоять тут и молча смотреть, как совершают злодеяние. Как будто сам становишься соучастником. Как будто своими глазами крадешь у кого-то жизнь.

Я краем глаза заметила, как Патриция медленно кивнула. На ее губах появилась мрачная, безрадостная усмешка.

— Именно, — прошептала она. — Но в этом есть и смысл. Еще одно доказательство того, что его правлению должен прийти конец. И придет. Мы найдем его слабое место. Мы разузнаем его планы. Для этого мы здесь.

Я сжала пальцы в кулак под плащом, чтобы скрыть дрожь. Патриция продолжила, опустив голос еще ниже:

— Лиандр говорил… У него есть подозрения насчет этого ритуала. Не догадки — именно мысли. Но ни доказательств, ни прямых зацепок пока нет. Поэтому сегодня наша задача простая. Постараться отключить чувства. Смотреть в оба. Вдруг заметим то, что другие упустят.

Я кивнула. Легкая боль скользнула по челюсти — я даже не заметила, как сильно сжала зубы.

Тяжелый звук посоха о камень пронзил тишину.

Из дворцовых дверей вышел глашатай. Его фигура, высокая, сгорбленная под грузом длинного пурпурного камзола, выделялась на фоне каменных стен. Посох с серебряной навершием звучно ударил еще раз.

— Внимание, — раздалось над площадью. Его голос был глубоким и ровным, как каменное эхо.

Толпа пошевелилась. Кто-то переместил вес с ноги на ногу. Где-то послышался сдержанный кашель. Все взгляды устремились к центральному помосту — темной деревянной конструкции, возведенной на площади за прошедшую ночь. Она смотрелась чужеродно, как осколок чего-то древнего, забытого. Над нею висели королевские знамена — зеленые полотна с золотыми птицами.

Помост был прост по своей конструкции — больше напоминал сцену, чем место для исполнения приговоров. С одной стороны к нему вели узкие, скрипучие ступени, слегка стертые под ногами. Но внимание привлекало не это. На передней панели, обращенной к толпе, черной краской были выведены странные узоры. Их было ровно двенадцать. Они не повторялись, не образовывали привычного орнамента и не походили ни на один известный мне герб или символ. Линии изгибались то резко, то плавно, словно их нарисовала чья-то неуверенная, но настойчивая рука. Что-то в этих знаках тревожило — казалось, будто они скрывают в себе смысл, который ускользает от взгляда, стоит только задержаться на них слишком долго.

Рядом с помостом стояли стража и глашатай. Последний нервно оглядывал людей и бросал мимолетные взгляды куда-то себе за спину. Спустя какое-то время он выпрямился, расправил свиток, что держал подмышкой, и громко возгласил:

— Его Величество Галеран Севериан д’Альвера, король Лумирии!

В этот момент из дверей вышел король.

Он шел медленно, ровно. Его шаги были выверенными, будто отмеренными заранее. Зеленый камзол плотно облегал его широкие плечи, на груди золотые шнуры и вышитый герб ловили тусклый свет. Белоснежная атласная рубашка казалась почти светящейся на фоне темной ткани. На его голове покоилась тяжелая корона — инкрустированная изумрудами, рубинами и черными ониксами. Русые волосы аккуратными волнами спадали на плечи, борода была ровно подстрижена и выбрита по моде двора.

Но больше всего меня поразили его глаза. Холодные. Пустые. Как зеркало замерзшего озера. Галеран Севериан д’Альвера смотрел на своих подданных с полным равнодушием. Как же сильно отличался его взгляд сейчас от того, что я видела ранее.

Он занял свое место у края помоста. Его спина была прямой, подбородок чуть приподнят. Ни тени сомнения.

Глашатай вновь возвысил голос:

— Ее Высочество, принцесса Селия Аргеннская, будущая королева Лумирии!

Вновь — еле слышные, мертвые аплодисменты.

Селия появилась из полумрака дворца. Она шла плавно, почти беззвучно. Светлые волосы были собраны в тугую косу, скрепленную серебряными нитями. Ее платье — светло-голубое, с длинными рукавами и высоким воротом — подчеркивало ее хрупкую фигуру. По шлейфу пробегали тонкие серебряные вышивки в виде цветов. На ее лице застыла сдержанная маска. Лишь глаза выдавали нечто большее — тонкую, затаенную печаль.