Забытое Рождество. Начало зимы.

Пролог

Ветрогорск всегда выглядел как идеальное место для Рождества. Заснеженные дома с огоньками от гирлянд, приветливые соседи, запах ванили из кафе на главной улице.

Для Аннэт Скот, 16‑летней девушки, Ветрогорск стал очередным новым городом. Их семья переехала сюда два года назад, надеясь начать новую жизнь с чистого листа, забыв кошмары прошлого. Но после смерти младшей сестры, Эммы, Рождество перестало быть праздником: ведь это был её день рождения. Их семья держалась на нитке, в шаге от пропасти.

Дом стоит на тихой заснеженной улице, укутанный пушистым белым покрывалом. Крышу и ветви старых елей вокруг щедро припорошило снегом — он лежит ровными бархатными сугробами и искрится в свете вечерних огней. Фасад украшен гирляндами с тёплыми жёлтыми лампочками, которые мягко мерцают, словно маленькие звёзды. По контуру крыши протянута светодиодная лента, создающая эффект сияющего ореола. Над входной дверью висит большой венок из еловых веток, украшенный красными лентами, шишками и золочёными орнаментами. Окна светятся изнутри — за узорчатыми морозными разводами на стёклах угадываются очертания рождественской ёлки. Сквозь стекло видны разноцветные огоньки гирлянд, блестящие шары и золотая мишура. В одном из окон заметен силуэт фигурки Санта‑Клауса, будто застывшего в весёлом прыжке. На крыльце стоят два деревянных ящика с пуансеттиями — их ярко‑красные листья напоминают рождественские звёзды. Рядом — пара расписных керамических гномов в вязаных шапочках. Ступеньки аккуратно расчищены от снега, а вдоль дорожки к калитке расставлены небольшие фонарики в виде домиков — они отбрасывают на снег причудливые тени. Воздух наполнен тонким ароматом хвои, корицы и имбирных пряников. Из приоткрытого окна доносится тихая мелодия «Jingle Bells», а где‑то рядом заливисто смеются дети, лепящие снеговика у соседского забора. Всё вокруг будто замерло в радостном предвкушении рождественского чуда.

— Аннэт, иди помоги мне с ёлкой. Я купила новые игрушки, — говорила женщина лет 38. Она была красива не по годам: каштановые волосы, зелёные глаза, но взгляд пустой и безразличный, как от долгого горя.

— Хорошо, мам, сейчас! — ответила ей из другой комнаты Аннэт. Она стояла перед зеркалом, нанося макияж. Блондинка с зелёными глазами, невысокого роста, с миловидным лицом — в отличие от матери, в её глазах было предвкушение праздника.

Где‑то из кухни вышел мужчина. Высокий, статный, средних лет, уже седой на висках, но красивый. С голубыми глазами и некогда русыми волосами. В руке у него была чашка кофе. Слегка подняв бровь, он сказал жене:

— Ты же всегда наряжала ёлку сама. Что‑то изменилось?

Мама стояла, смотря в заснеженные улицы через окно, и тихо говорила:

— Ради неё. Эммочка любила Рождество больше всех… А теперь… я просто не могу.

Мама не сдержала слёз.

Отец поставил чашку и подошёл к жене.

— Сара, мы не можем продолжать жить прошлым. Мы переехали сюда, чтобы всё изменить и начать нормальную жизнь. Мы все потеряли Эмму, но это не значит, что нужно превращать Рождество в день боли и траура.

Тишина повисла в комнате. Мужчина подбирал слова, а женщина просто ушла в себя.

— Сара, у нас есть дочь, ради которой мы должны продолжать жить…

Тем временем Аннэт слышала их разговор. Она прислонилась к стене спиной, и в её голове всплывали события шестилетней давности…

Тёплый июльский день разливал по земле золотистое солнце. Воздух дрожал от жары, но во дворе старого дома, окружённого раскидистыми вишнями, было чуть прохладнее — здесь царила уютная тень. Две сестры — старшая Аннэт (ей десять) и пятилетняя Эмма — вышли во двор с целым арсеналом игрушек. Аннэт несла ведёрко с разноцветными мелками, а Эмма прижимала к груди большую куклу и надувной мяч. Сначала они принялись рисовать на асфальте. Аннэт выводила большие цветы и причудливых бабочек, а Эмма старательно чертила разноцветные круги и домики с треугольными крышами. Время от времени они отбегали на пару шагов, любовались своими творениями и хохотали над особенно забавными рисунками.

— Давай сделаем лабиринт! — предложила Аннэт, и Эмма восторженно закивала.

Они нарисовали замысловатые дорожки, перекрёстки и тупики, а в центре — большой круг с надписью «сокровище». После лабиринта захотелось двигаться. Эмма схватила мяч.

— А теперь давай играть с мячом!

Эмма смеялась, подбрасывая ярко‑красный мяч. Он взлетал, ловился, снова летел вверх — ритмично, весело, беззаботно. Аннэт наблюдала с крыльца, улыбаясь, и на мгновение отвлеклась на жужжание пчелы у цветущей сирени.

— Раз, два, три! — звонко считала Эмма. — Ещё выше!

Она вложила в бросок всю детскую силу. Мяч взмыл над клумбой, ударился о низкий столик, отскочил в сторону, перекатился через бордюр и покатился вниз, к приоткрытой калитке.

— Мяч! — вскрикнула Эмма. Не раздумывая, она бросилась следом.

— Эмма, стой! — Аннэт сорвалась с места, сердце ухнуло в груди.

Но младшая сестра уже выскочила на дорогу. Вдали, за поворотом, нарастал гул мотора. Из‑за дома вырвался тёмный внедорожник — он мчался слишком быстро, слишком беспечно. Водитель не видел маленькую фигурку в светлом платье, не слышал отчаянный крик Аннэт.

— ЭММА!

Девочка замерла посреди асфальта, ослеплённая страхом. Она обернулась на голос сестры, подняла руку, будто хотела позвать на помощь. Свист тормозов разорвал воздух. Внедорожник дёрнулся, заскользил, но инерция была сильнее. Удар. Короткий вскрик. Тишина. Аннэт застыла у края тротуара, словно вмороженная в секунду, которая уже ничего не исправит. Мир вокруг будто потерял цвет: красный мяч, откатившийся к бордюру, светлое платье, смятое на асфальте, и тишина — тяжёлая, глухая, окончательная. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один — ноги не слушались. Подняла мяч. Он был тёплый от солнца, такой же яркий, как минуту назад. Но теперь он казался чужим, бессмысленным, жестоким напоминанием о мгновении, которое нельзя вернуть. Водитель выскочил из машины, что‑то кричал, хватался за голову. Где‑то вдали уже слышались сирены. А Аннэт всё стояла, сжимая в руках красный мяч, и смотрела на сестру, не в силах сделать последний шаг. Солнце продолжало светить. Ветер шевелил цветы у калитки. Но в этом дворе детство закончилось — резко, беспощадно, навсегда.