Зачёт по Бабе-Яге

Глава 8: Истина в корнях

Ночь не принесла облегчения: сон пришёл сразу, но оказался вязким и тревожным, словно продолжением дневных лекций. Внутри всё ещё тянуло холодом, и в сновидениях он оборачивался шорохами, чужими голосами, пустыми взглядами, а утром, открыв глаза, я поняла, что картинка одногруппника со стеклянными глазами никуда не делась — просто перекочевала из сна в явь.

Чтобы отвлечься, я поднялась с кровати и решила довести до конца то, на что не хватило сил: разобрать чемодан. Одежду разложила по полкам шкафа, на столе перестали валяться вперемешку книги и тетради, и когда отодвинула стопку, прикрывавшую край стола, увидела знакомый уголок обложки. Серо-зелёная, в разводах времени, будто кора дерева. Бабушкин блокнот. Я даже не сразу поняла, как он здесь оказался, но, наверное, она положила его, когда помогала собирать мои вещи.

Что ж, неудивительно: Яга была её наставницей, и блокнот всегда казался частью того мира, о котором бабушка говорила лишь намёками. Намёками, которые я тогда не понимала и, если честно, не особенно запоминала — слишком уж далеким и чужим казалось всё это. А теперь вот — он лежит передо мной, словно ждал своего времени.

Запах старой бумаги и сухих трав был тёплым, чуть горьковатым — словно полынь, смешанная с печным дымом. Открыла блокнот, и воздух стал гуще, словно сам тетрадный переплёт хранил дыхание дома.

Но страницы внутри были вовсе не про пироги. Вместо привычных рецептов — неровные почеркушки, складывающиеся в карты с тропами, странные руны, будто червивые корни, и короткие фразы: то заговоры, то предостережения. Временами попадались даже схемы, похожие на метки на магической карте.

— Бабка, ты ещё и это прятала? — выдохнула, проводя пальцем по строкам.

Строки сами собой складывались в историю. Она никогда особенно не делилась со мной ни тайнами, ни знаниями — максимум советы по грядкам и чайным сборам, но в блокноте явно было что-то иное, то, что она упорно обходила молчанием. Казалось, эти страницы знали больше о ней самой, чем я за все годы нашего общения.

На полях встречались короткие приписки: «Не срезай цветок у могилы — дух последует за тобой», «Слушай Навь, но не верь всему», «Ключ — в том, что помнишь, а не в том, что ищешь». От этих строк по коже побежали мурашки. Я почувствовала: то, что со мной происходит, не случайность и не чудачество, а часть длинной, слишком древней истории.

Закрыла блокнот, но слова продолжали звенеть во мне, словно эхо в пустой комнате.

Учёба в тот день текла своим чередом: одни вступительные лекции сменялись другими, шли пояснения про программы кафедр, списки литературы, требования к конспектам. Все вокруг жаловались, что скучно, а я сидела и едва слушала. В голове всё время возвращалась мысль о бабушке. Её ворчание, её непонятные намёки, вечные «Не всякая тропа твоя, даже если кажется ровной».

Теперь я понимала — она ведь знала про Пограничье, про Ягу, про всё это. Только никогда не говорила прямо. Словно берегла меня или берегла от меня саму силу. Она всегда умела спрятать правду за повседневными мелочами: за банкой варенья, за скрипом табуретки, за обычной, земной магией быта.

Когда спрашивала её в детстве, что такое Баба-Яга, она усмехалась: «Старуха с костяной ногой, страшнее её только твой школьный дневник», но глаза у неё в такие моменты становились колючими, и я отворачивалась, потому что чувствовала — за шуткой что-то стоит.

И только теперь до меня дошло: Яга ведь была её наставницей. Значит, бабушка стояла рядом с границей, знала её дыхание, знала цену. Только не хотела, чтобы внучка узнала слишком рано.

В комнату я вернулась уже под вечер, после ужина. Сделала всё автоматически: умылась, переоделась, разложила по местам книги и тетради. Маренка сидела на кровати, болтала без умолку, то про соседку по парте, которая якобы уже умудрилась поссориться с половиной группы, то про пирожки в столовой. Я улыбалась краешком губ, вставляла короткие ответы, и постепенно её слова становились чем-то вроде фона, тёплого и домашнего. На миг показалось, что это удерживает меня от того самого холода, что всё утро тянулся за спиной.

Смеялись над какой-то глупостью, обменялись парой историй о преподавателях, и я поймала себя на мысли, что благодарна ей хотя бы за это — за лёгкость, которой у меня самой не было.

Когда я, зевая, намекнула Маренке, что устала и хочу спать, она тут же подпрыгнула, словно только этого и ждала. Быстро собрала свои вкусняшки и направилась к двери, но на пороге обернулась.

— Ладушка, только обещай, что на выходных выберемся в город, ладно? А то ты последние два дня сама не своя.

Я кивнула, лишь бы не продолжать разговор. Маренка довольно улыбнулась и скрылась в своей комнате, оставив после себя ощущение тепла и чуть шумноватого присутствия, которое всё равно было приятно.

Погасила свет и легла. День слился в вязкий туман, и единственное, что хотелось — провалиться в сон.

Натянула одеяло до подбородка, голова коснулась подушки. День прошёл, а я так и не поняла, чем именно он был наполнен. Веки опустились сами, и усталость забрала меня без остатка.

А ночью мне приснилось.

Лес за Академией дышал сыростью и мхом, ветви сплетались так густо, что сквозь них не пробивалось ни клочка неба. Где-то впереди треснул сухой сучок, и меня бросило в дрожь — не от страха, а от того, что этот звук будто звал.

Из-под земли тянулись корни — тёмные, узловатые, они вились вокруг моих щиколоток, словно проверяли, моя ли я. Между ними вспыхивали узоры, до боли знакомые: те же линии, что я видела в бабушкином блокноте, то карты, то руны, то человеческие лица.

И там, где сгущалась самая плотная тьма, проступил силуэт. Ветви и платки, провалы глаз и тихое мерцание огоньков. Тень Яги. Не вся, лишь отблеск — но этого хватало, чтобы перехватило дыхание.

— Лада, — позвала она.

Голос был чужим и родным одновременно: в нём слышался шёпот бабушки, тихий смех матери и что-то ещё, древнее, от чего кожа покрылась мурашками. Я знала: стоит шагнуть — и я уйду туда, где однажды окажусь сама.