Загадка старой боли (1часть)

Часть 1: Семя мести. Глава 1: Диагноз одиночества

«Человек одинок, как если бы он был последним человеком на Земле».
— Фёдор Достоевский

Кирилл шёл вдоль забора, словно по краю лезвия. Шаг — вдох, взгляд в асфальт — выдох. Всё внутри было зажато, сжато до точки боли под рёбрами. Он не чувствовал ног, не слышал ветра — только хруст собственных шагов по мокрым жёлтым листьям, и — где-то на периферии — звук баскетбольного мяча, гул голосов, отголоски смеха, разъедающего сознание, как кислота.

«Ещё немного. Дойти. Не упасть».

Забор справа облез, краска сползла, обнажив металл — словно кожа, сдираемая медленно и намеренно. Он смотрел на эту облупленную зелень, чтобы не видеть лиц — их. Чтобы не встретиться с глазами, которые больше не знали сомнений. Он был для них приговорён.

Скрип качелей налетел с левого фланга, и Кирилл вздрогнул. Пальцы сами собой вцепились в лямку рюкзака — не за опору, за контроль. Контроль над телом, над страхом, над тем, чтобы не побежать. Бежать — значит признать. Значит быть слабым. Жертвой. Он не был жертвой.

Но никто, казалось, не собирался верить в это.

— Смотрите, Донской идёт, — голос Артёма раздался громче, чем нужно, нарочно.

Он всегда говорил так, чтобы было слышно всем, особенно тем, кому не хотелось слушать.

Кирилл не остановился. Сделал ещё шаг. Потом — ещё один. Ещё.

— Что, решил через двор пройти? Скучал по нам, Кирюша?

Смех. Высокий, звонкий — Елизавета. Улыбка её, как лезвие ножа, всегда вспарывала тишину с холодной точностью. Он чувствовал, как она смотрит. Неотрывно. С интересом. С удовольствием. Как смотрят на муху, пойманную в паутину.

«Просто иди. Вперёд. Не поворачивайся».

Он почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Кончики пальцев занемели. Его шаг стал неестественно ровным — почти механическим. Каждое движение контролировалось.

— Эй, Кирилл, а ты, говорят, хорошо руками работаешь, да? — Снова Артём.

Улыбка в голосе — противная, скользкая.

Качели заскрипели громче, будто в ответ. Николай — молчал. Всегда молчал. Лицо маска, спина ровная, руки в карманах, поза расслабленная. Смотрел? Конечно. Как судья. Как тот, кто решит, доживёт ли ты до выхода.

«Плевать. Они не тронут. При всех не тронут. Пока что».

Кирилл ускорил шаг. Плечи сгорбились — не специально. Просто так было легче. Спрятать шею. Лицо. Существо. Самого себя.

— Да не молчи ты, Донской! Мы же волновались, где ты! — Артём подбросил мяч, ударил его об асфальт, и тот покатился в сторону Кирилла, замедляясь.

Тот видел его краем глаза. Красный, с облупленным пластиком. Как кровь. Как плевок.

Он не остановился. Мяч ударился в его ботинок и отскочил в сторону.

— Опа, он ещё и дерётся, — язвительно сказал Артём, оборачиваясь к Лизе. — Берегись, Лиза. Вдруг снова на тебя набросится.

И снова — смех. Долгий. Пронзительный.

«Ты змея. Ты всё это начала. Ты всё это пустила по кругу. За что?».

Он не знал. Он не понимал. Не до конца. Он помнил только тот вечер. Шум вечеринки. Музыку. Смех. Её руку на его плече. Её взгляд — пьяный? нет, решительный. И потом — утро. Тишина. Обвинение. Слова, как пули.

— Он изнасиловал меня.

Всё. Суд был завершён.

Ворота были уже близко. Но ноги — будто тяжелели. Он чувствовал взгляды на затылке. Как лазеры. Как иглы. Он хотел закричать. Захлебнуться этим криком.

«Я НЕ ДЕЛАЛ ЭТОГО».

Но знал — бесполезно. Ни один голос не звучал, если его не хотели услышать.

Он дошёл до берёзы. Остановился.

Листья под ней были плотнее. Жёлтые, липкие. Он прислонился к стволу, как к стене. Ненадолго. Секунда тишины.

— Смотри, как нежно деревья обнимает. Вон он, берёзку прижал, — прошипел Артём.

— Может, ему теперь только деревья и остались? — Тихо, но чётко сказала Лиза.

Голос Николая, наконец, раздался. Спокойный. Невозмутимый.

— Хватит.

И всё стихло. Как будто выключили ток. Артём засмеялся, но уже тише. Лиза скривила губы, не глядя на него. А Кирилл почувствовал, как в груди что-то дрогнуло. Не благодарность. Нет. Не облегчение.

«Он тоже смеётся надо мной. Просто по-другому. Он выше».

Он разжал пальцы, отпустив берёзу. Сделал последний рывок к воротам. Вышел. Шаг за порог — и мир изменился. Нет, не стал легче. Просто шум стих. А внутри осталась пустота.

Ему не хотелось идти домой. Там — стена. Там — родители, которые больше не смотрели ему в глаза. Там — пустой голос отца. Там — мать, что теперь молчит вместо крика.

Он поднялся по лестнице, не включая света. Закрыл за собой дверь. Уронил рюкзак на пол. Повесил куртку. Всё — по привычке. Как будто ничего не произошло.

Потом — сел на пол. Просто сел. Спина к стене. Лицо — в пустоту.

В рюкзаке что-то шуршало.

Он не помнил, чтобы клал туда что-то. Открыл молнию. Заглянул.

Белый лист. Сложен пополам. Аккуратно. Как билет. Как приговор.

Он развернул его. Надпись — крупными, выведенными от руки буквами: «ТАКОЕ НЕ ПРОЩАЮТ».

Почерк — не Лизин. Не Артёмов. Не родительский.

Он не знал, чей. И от этого стало только страшнее.

Он не плакал.

Он смотрел в одну точку.

А внутри — что-то начало шевелиться. Холодное. Тёмное. Острое.

Что-то, что не умело прощать.

Что-то, что не умело прощать, ползло по рёбрам, как лёд, но сжигало изнутри, как кислотный ожог. Кирилл сидел неподвижно, всё так же на полу — спина к стене, руки по швам, будто был под арестом, а комната — камера, куда его поместила сама жизнь. Тишина в квартире казалась громче крика. Из кухни доносилось редкое тиканье старых механических часов, и каждый щелчок будто отмерял секунды до чего-то необратимого.

Он развернул лист ещё раз, будто надеялся, что там появится что-то ещё. Объяснение. Подпись. Что угодно, что могло бы придать этому смысл. Но бумага молчала. Только чёрные буквы, написанные с нажимом, будто гвозди вбивали в его грудь.

«Такое не прощают».