Заговорщики. Шепот дьявола

2

К десяти часам съезд почти окончился. Так как начало вечера было назначено в девять, то часовое опоздание считалось достаточно приличным, тем более, что балу должен был предшествовать концерт, в котором выступали самые знаменитые и любимые артисты столицы. Баронесса Зильберштейн хотела было сначала ставить целую оперу... В ее гостиной светские музыканты серьезно разучивали «Гугеноты», но в последнюю минуту план этот пришлось отложить за невозможностью составить целый хор из любителей. Приглашать же професзиональных хористов было невозможно уже потому, что нельзя же было им разрешить одеваться в одних уборных с благородными исполнителями главных ролей. Поэтому оперу заменили концертом, несмотря на то, что костюмы были уже приготовлены и участники репетиций успели уже сфотографироваться в виде кавалеров и дам времен Карла IХ.

За несколько минут до десяти часов к подъезду подкатили почти одновременно две одинаково изящные кареты, запряженные одинаково красивыми кровными рысаками. Из первой дверцы, украшенной замысловатым гербом под графской короной, вышел высокий, полный мужчина с правильными чертами строгого холодного лица и умными проницательными глазами, внимательно и пытливо глядящими слегка исподлобья на ​все​ окружающее. Глазеющая публика заволновалась. Кто-то из всезнаек, неизменно появляющихся повсюду, где собирается кучка глазеющих, поспешно назвал ​всем​ известное имя одного из важнейших сановников.

– Граф Вреде, Помпей Васильевич, – долетел голос неизвестного до приехавшего, который невольно вскинул на темную кучу народа свои холодные проницательные глаза прежде чем протянуть руку своей жене, осторожно ставившей ножку в золотом башмачке на красный ковер, покрывающий мокрый тротуар.

Перед любопытными мелькнула роскошная длинная ротонда из белого, зашитого золотом бархата, с широким горностаевым воротником, тонкая кружевная накидка, сквозь которую просвечивали черные волосы и сверкающие бриллианты, крошечные ручки в белых перчатках, небрежно приподнимающие золотистый атласный шлейф над пышными кружевными оборками нижних юбок. Затем действительный тайный советник граф Вреде и его супруга скрылись за широкой дубовой дверью, которую почтительно распахнул ​перед​ ними заранее соскочивший лакей в зеленой ливрее с широкими золотыми галунами и громадными золотыми пуговицами, украшенными графской короной. Нетерпеливо встряхивая тонкими круглыми шеями и позванивая серебряными цепочками упряжи, подъехала вороная запряжка второй кареты, дожидавшейся, пока подъезд освободится. И здесь быстро соскочил «выездной», но только в ​темно​-коричневой ливрее с небольшими серебряными пуговицами, на которых вместо корон и гербов были красиво переплетенные буквы: Е. 3., повторяющиеся на дверцах маленькой изящной каретки. Легко и смело выскочила из ее дверец высокая, стройная женская фигура в ​темно​-синей бархатной ротонде и непокрытой золотистой головкой, свежесть и красота которой эффектно оттенялась ​темным​ мехом воротника чернобурой лисицы и сверкающим венком из нарциссов, сделанных из тонких серебряных ниток с жемчугами и бриллиантами. Стоя на подъезде, красавица громко смеялась, разговаривая с кем-то, замешкавшимся в карете, и ничуть не стесняясь глазеющей толпы.

– Это Дуня Зайцева, знаменитая опереточная певица, московская Вяльцева, – пояснил ​все​ тот же «всезнайка» окружающим, указывая на молодую красавицу, беззаботно позволяющую холодному ветру распахивать ее ротонду, из-под которой виднелось кружевное платье, сплошь зашитое серебряными блестками и жемчужными бусами, и пышная белая грудь с низко висящими нитками крупного жемчуга.

– Да вылезайте же наконец, Анна Петровна... Что же вы так долго собираетесь, прилипли что ли к подушкам? – весело проговорила певица, протягивая красивую холеную руку, блестящую драгоценными камнями, пожилой даме, медленно вылезающей из кареты и осторожно озирающейся близорукими глазами.

– Прилипнуть я не прилипла, а твою рассеянность поправляла, – спокойно ответила она. – Ты по обыкновению растеряла свои ноты на полу кареты, где я их с трудом подобрала, да и то еще не знаю, ​все​ ли?.. Прикажи человеку посмотреть.

С этими словами в подъезд вошла женская фигура, настолько закутанная в меха и платки, что даже всезнающий тротуарный выяснитель не узнал знаменитой писательницы Анны Петровны Пассек, в руках которой находился небольшой сверток нотной бумаги.

– Ладно, – хватит для моего нанимателя, – насмешливо проговорила певица, сбрасывая свою ротонду на руки лакея и помогая пожилой приятельнице вылезать из платков и шалей. – По уговору я должна спеть не больше трех романсов, а вы заставили меня взять с собой целую дюжину...

– Лучше перекланяться, ​чем​ недокланяться, Дуня. Лучше иметь возможность выбирать, ​чем​ остаться в глупом положении, если привезенные романсы никто не сумеет аккомпанировать.

– Ну, этого я и не боюсь на этот раз... Я знаю, что барон Зильберштейн пригласил нашего лучшего аккомпаниатора – это во-первых, а во-вторых, в случае чего, вы здесь, тетя Аня, и, конечно, не откажетесь выручить меня.

– Ты знаешь, как я не люблю вылезать вперед с тем, что не мое дело, – поморщившись ответила Анна Петровна. – Но, конечно, если иначе нельзя будет...

Дамы поднимались по лестнице в нескольких шагах позади графа Вреде, который довольно неуклюже переваливаясь вел под руку свою жену, небольшую, стройную и изящную фигурку в роскошнейшем платье золотистого атласа со вставками из брюссельских кружев на светло-голубой подкладке. Глядя на стройную талию, на прелестно причесанную черную головку, украшенную диадемой из бирюзы и бриллиантов, на нежные плечи, белизна которых еще выигрывала от драгоценного бирюзового ожерелья, графиню можно было принять за совсем молодую женщину. И только внимательный и очень опытный взгляд мог бы разглядеть сквозь тонкий слой белил и необычайно искусную подрисовку мелкие морщины на висках и в углах пунцового ротика, выдающие фатальный сорокалетний возраст Амалии Августовны Вреде.