Заговорщики. Шепот дьявола

8

Концерт барона Зильберштейна имел громадный успех. Два часа подряд различные знаменитости сменяли друг друга, не позволяя слушателям скучать. Даже вечно ничем недовольные светские кумушки, маменьки засидевшихся барышень, должны были признаться, что баронесса Мелита умеет выбирать интересных артистов, и только язвительно прибавляли: «воображаю, чего стоят подобные «номера»?.. Сейчас видно, что у этого иерусалимского барона денег куры не клюют» ...

– Еще бы, – еще язвительнее прибавляли кумушки мужского пола, в глазах которых ясно читалась зависть к миллионам, загребаемым ловким дельцом. – Еще бы... Ведь этот Зильберштейн состоит директором чуть ли не полдюжины разных коммерческих предприятий и получает до ста тысяч в год, не считая биржевых и земельных спекуляций, на которых он зарабатывает миллионы.

Все эти тайные пересуды не мешали, конечно, большинству приглашенных наслаждаться музыкой, а затем, по окончании концерта, и роскошным ужином, предшествующим началу танцев.

К ужину этому все гости барона оказались на лицо. Никому из непосвященных не могло бы прийти в голову, что кто-либо из них отлучался из ярко освещенной гостиной и провел два часа на темном чердаке, в обществе заговорщиков. Все были здесь, любезно улыбающиеся, как подобает гостям на светском вечере, в роскошном и гостеприимном доме.

Граф Вреде, как один из почетнейших гостей, предложил руку прелестнейшей хозяйке дома, а высокий, красивый и пожилой генерал, с аристократическими манерами и барскими холеными руками, с сверкающим бриллиантом на пальце, оказался кавалером графини Вреде. Сам хозяин предупредительно посвятил себя прекрасной певице, Дуне Зайцевой, вблизи которой заняла место Анна Петровна Пассек рядом с замечательно некрасивым и замечательно умным банкиром, получившим в финансовом мире прозвище «ставленника Ротшильда». Пользуясь знанием языков писательницы, остроумный финансист разговаривал, поминутно перескакивая с французского на немецкий и английский языки, которыми Леон Давыдович Гольдман владел одинаково хорошо. По-русски он объяснялся с трудом, хотя понимал все и читать мог совершенно свободно.

Анна Петровна не в первый раз встречалась с этим миллионером. Правда, ее скромная жизнь была далека от биржевых кругов столицы, но зато Гольдман был близок литературно-артистическому миру, потому что женился на прелестной восемнадцатилетней актрисе, талантливой любимице берлинской публики. Как ни странно, было видеть этого, уже сорокалетнего, поразительно безобразного человека рядом с двадцатипятилетней красавицей женой, но брак банкира был настолько, очевидно, счастлив, что даже злые языки обоего пола не могли придраться к поведению юной красавицы. Герта Карловна Гольдман много выезжала и еще больше принимала у себя. Ежегодно ездила она в один из модных курортов России или за границу, но всегда и всюду вела себя так, что самые отчаянные соблазнители не смели даже попробовать ухаживать за ней, больше чем принято в приличном обществе. Волей-неволей, всякому приближавшемуся к этой прелестной молодой женщине приходилось верить, что красавица актриса действительно по любви вышла за безобразного сорокалетнего миллионера... Верила этому и Анна Петровна Пассек, случайно познакомившаяся с Гертой Карловной на железной дороге, возвращаясь вместе из Берлина, и с тех пор довольно часто бывавшая у нее не на больших приемах и обедах, а на семейных завтраках, на которых кроме самого банкира с женой и его двух прелестных детей редко кого можно было видеть.

Писательница любила болтать с необычайно умным и образованным человеком, скептиком и циником, привыкшим называть вещи своими именами и не стесняясь высказывать свое мнение обо всем и всем в глаза.

Среди тупоумия и пошлости, все более и более охватывающей жизнь так называемой русской интеллигенции, так редко можно встретить громадный ум при громадных знаниях, что симпатия госпожи Пассек к банкиру становилась понятной. Вероятно, тем же чувством объяснялась и неоспоримая дружба Гольдмана к пожилой женщине. Человек, привыкший относиться к писателям всей Европы как к оплачиваемым орудиям развлечения или расчета, привыкший начинать знакомство чуть не с каждым человеком с вопроса: «сколько?..» должен был заинтересоваться писательницей настолько независимой и оригинальной, как Анна Петровна. Между этими двумя различными людьми мало-помалу установились отношения, похожие на дружбу. Вечно споря и никогда не соглашаясь даже в пустяках, они любили встречаться, любили разговаривать, сознавая, что способны понимать и ценить ум, знания и способности один другого... Так любят фехтовать вместе два равносильных фехтовальщика, знающе, что находят друг в друге достойного противника.

И сегодня, завидя Гольдмана, Анна Петровна искренно обрадовалась.

– Как это я вас не заметила до ужина? – спросила она по-немецки, когда они уселись за один из маленьких столиков, поставленных в угловой комнате, превращенной почти в зимний сад массой зелени и цветов.

– Да ведь я только что пришел, проводив жену из оперы домой, ‒ спокойно ответил Гольдман. – Она тоже собиралась сюда. Даже платье специально из Парижа выписала, да внезапная мигрень заставила ее уехать с третьего акта «Руслана».

– Какая жалость... Значит вы не слышали моей маленькой приятельницы, Дуни Зайцевой, для которой я как раз хотела просить вашей протекции.

– А разве она играет на бирже? ‒ улыбаясь спросил банкир.

– Почти... Поступает в оперу.

– Да, пожалуй, риск не меньший... Да при чем же я тут?

– Пожалуйста, не напускайте на себя наивности, ‒ смеясь, перебила Анна Петровна. – Я ведь знаю, что почти вся наша пресса у вас в подчинении, и что, если вы пожелаете, то дебюты моей Дуни расхвалят все газеты.