Заговорщики. Шепот дьявола

9

Барон Зильберштейн усиленно ухаживал за Дуней Зайцевой, как бы стараясь загладить удвоенной любезностью дерзость своего безцеремонного приглашения. Певица принимала эти ухаживания с тем любезным равнодушием, которое лучше всяких уверений говорит мужчине: не подходи, место занято... Но барон Зильберштейн и не имел никаких любовных намерений. Он изучал эту женщину, на которую было обращено его внимание, стараясь угадать с одной стороны, действительно ли она могла быть настолько полезна, чтобы заниматься ею и тратить время на ее завоевание, с другой – как и откуда начинать плести сеть, чтобы опутать эту блестящую бабочку. Не подозревая подобных замыслов своего кавалера, Дуня непринужденно болтала, показывая тот здоровый задор, то природное бойкое остроумие, которые свойственны русскому народу и которые певица сохранила, несмотря на вновь приобретенные салонные манеры.

Отнюдь не скрывая своего происхождения, Дуня рассказывала о своих приключениях, о крестьянской хате в бедной деревушке Архангельской губернии, где она родилась и выросла, о приезде в столицу, о первых годах жизни на фабрике и, наконец, о знакомстве с Анной Петровной, сделавшей из нее знаменитую артистку.

Все это уже давно знал барон Зильберштейн, но непринужденная веселость и остроумие Дуни очаровали его, и он вновь в душе решил, что прав был член распорядитель, обративший внимание на эту девушку, усвоившую себе манеры аристократического общества, не потеряв сходства с народом.

На больших вечерах барона Зильберштейна гости ужинали не все вместе, а за отдельными маленькими столиками, расставленными в трех смежных комнатах и приготовленных на 6-12 человек каждый.

Приглашенные разделялись и усаживались как кому угодно, что понятно придавало особое оживление подобным ужинам. Поэтому ничего не было удивительного в том, что Дуня не сразу увидела Моравского, занявшего место в другой комнате. Только когда начались тосты и гости со всех сторон потянулись с бокалами в руках к красавице хозяйке, подошел и Моравский с поздравлениями к столу, за которым сидели, в числе прочих, хозяин и хозяйка, граф и графиня Вреде, Анна Петровна Пассек, банкир Гольдман и Дуня Зайцева.

При виде красивого студента Дуня невольно вскрикнула... Моравский стоял перед ней таким точно, как в роковой вечер встречи у хироманта.

С тех пор прошло больше десяти лет, но он не изменился не только лицом, но даже костюмом.

«Неужели он двенадцать лет в университете учится?.. Не может быть, чтобы это был тот самый... Может это брат, похожий на него?» – мелькнуло в голове Дуни, и, не долго думая, она предложила своему соседу вопрос о Моравском.

– Ага, видно наш красавчик студент заинтересовал даже ледяное сердечко нашей прелестной певицы? – улыбаясь спросил барон Зильберштейн.

Но Дуне было не до шуток. Воспоминание о бедной сестренке, безследно исчезнувшей из-за этого красавца студента, щемило ее сердце, и она ответила довольно немилостливо.

– Я вовсе не шучу, барон... Этот господин Моравский интересует меня совсем по иной причине... и даже по весьма печальной причине... Вот почему мне и хотелось бы знать, как его зовут, и давно ли он в университете?

– Что ж, это желание легко исполнить, – с любезнейшей улыбкой ответил барон и тут же обратился к молодому поляку, все еще стоявшему с бокалом в руке перед хозяйкой дома, весело слушающей его остроумное приветствие.

– Моравский, подите сюда... Здесь есть пара прекрасных глаз, желающих поближе взглянуть на вас.

Дуня вспыхнула от неожиданности, но Моравский, заранее приготовившийся к этой встрече, нимало не смутившись, подошел к певице.

– Как я счастлив, если вы узнали меня, многоуважаемая Анна Петровна, прелестнейшая Евдокия Сергеевна, – с изысканной любезностью поклонился он сначала писательнице, а затем и певице.

Анна Петровна с не меньшим удивлением, чем и Дуня, глядела на него.

– Я не смел расчитывать на такую любезность с вашей стороны.

– Ну, счастье не велико для вас, а для нас и подавно, – резко отвнтила Дуня. – Хотя вы, быть может, соблаговолите дать мне хоть какое нибудь известие о моей бедной сестре.

– И о моей племяннице, – прибавила Анна Петровна.

Моравский поклонился вторично еще любезнее.

– Вижу, что заслужил немилость обеих дам и должен просить позволения оправдаться... Дорогой барон, уступите мне ваше место возле моих обвинительниц. Через пять минут я надеюсь быть оправданным даже этими грозными, но справедливыми судьями.

– Садитесь, садитесь, милейший Болеслав Максимович... Меня и без того призывают обязанности домохозяина, о которых я было совсем позабыл ради прекрасных глаз нашей будущей Патти. Прошу отпуска на десять минут, – любезно обратился он к дамам, прежде чем юркнуть в соседнюю столовую, откуда доносились громкие голоса и веселый смех.

Моравский занял его место.

– Вот я и на скамье подсудимых, – улыбаясь проговорил он. – Кому из обвинителей прикажете отвечать первому?

– Ах, не до паясничанья мне, – нетерпеливо перебила Дуня, забывая, как это не раз случалось с ней и прежде, свою благоприобретенную аристократическую выдержку, как только дело касалось сердца. – Скажите лучше, что вы сделали с Настей?... Куда вы девали мою бедную маленькую сестренку?...