Заклятые сводные. В постели с врагом

Глава 4

Во всей этой кутерьме — слезах, примирении, ночных разговорах и долгих поцелуях — Мира совсем забыла, что уже больше суток не выходила на связь с матерью. А ведь они договаривались, что каждый вечер Мира будет присылать ей подробный отчёт. Она должна была сообщать обо всём, что происходит на вилле — о каждом шаге отца, о каждой мелочи.

Когда спустя сутки в телефоне продолжал висеть глухой "не в сети", мать не на шутку встревожилась. И догадавшись, что Миру каким-то образом переманили на сторону отца, — запаниковала. Страх, ярость, обида, ревность — всё смешалось в ее голове. Тревога нарастала, как прилив: тяжелая, липкая, она давила на грудь, не давая дышать, путала мысли. Женщина судорожно металась по дому, вглядывалась в телефон, обновляла мессенджеры, но ответом ей была тишина.

Она начала глушить панику успокоительными, но те не помогали. Тогда подключился алкоголь — старый, проверенный, разрушительный союзник. Несколько рюмок из домашнего бара — и невыносимость бытия чуть притупилась. Но вместе с этим исчезли и остатки здравого смысла. В какой-то момент — уже глубокой ночью — она всё-таки сорвалась и позвонила мужу. Разговор, разумеется, не задался. Он ответил устало, раздражённо. В его голосе слышалась посторонняя женская речь, и это окончательно вывело её из себя.

— Ты забрал у меня дочь. Ты всегда всё забираешь. Я еду за ней! — выкрикнула она, хлопнув трубкой.

То, что происходило дальше, напоминало дурной сон. Женщина, оставив спящих младших дочек без присмотра, села за руль. Её пальцы дрожали, губы были сжаты в тонкую белую линию, а глаза горели слепой решимостью. За окном клубилась ночь, дорога плыла, будто в аквариуме. Слёзы застилали ей обзор, а в крови пульсировал алкоголь — не позволяя оценивать ситуацию трезво.

На одном из шоссе, уже ближе к аэропорту, она не заметила выставленных дорожных ограждений. Ремонтная техника, предупреждающие огни — все прошло мимо ее внимания. Машина летела на полной скорости — и с глухим, страшным звуком врезалась в бетон, смяв капот, словно он был бумажный.

Утром отец вытащил Миру из тёплых, сонных объятий Мирона. Его лицо было серым, будто выжженным, глаза — потускневшими.

— Просыпайся. Нам надо поговорить, — сказал он тихо.

Уже через минуту Мира сидела на краю кровати, сжимая простыню так, что побелели костяшки пальцев. В груди у неё будто что-то оборвалось.

Им хватило десяти минут, чтобы собраться. Чемодан набросан впопыхах, документы — в пакете, волосы нерасчёсанные. Мирон помог ей донести сумку до машины. Они даже не попрощались — не было на это ни сил, ни времени.

Ближайший рейс с двумя пересадками стал для них настоящим испытанием: часы в воздухе тянулись, как в дурном сне, сливаясь в один вязкий, гудящий ком. Лица людей, объявления в аэропорту, тряска, резкие запахи и чьи-то плачущие дети — всё это будто происходило не с ней, а где-то очень далеко.

Следующие месяцы Мира вспоминала как в тумане. Они словно выпали из времени.

Больничная палата. Белые стены, приглушённый свет, равномерный писк аппаратов, трубки, иглы, кислородная маска. Её мать — такая сильная, такая яркая — теперь была бледной, хрупкой, почти невидимой, дышащей через трубку. Врачи говорили о переломах, отёке мозга, возможных последствиях. Она не открывала глаз.

Мира сидела рядом, день за днём, неделя за неделей. Не причитала, не плакала. Просто ждала. Держала мать за руку и говорила что-то — неважно что. Сказки, воспоминания, стихи, песни, какие-то глупости. Надеялась, что хотя бы голос дойдёт до неё сквозь этот кокон небытия. Что там, где ее мать сейчас находится, голос Миры станет для нее тонкой ниточкой, который выведет ее из лабиринта.

Каждый день она просыпалась с мыслью: «А вдруг сегодня? Вдруг именно сегодня она очнётся?»

И снова тишина. Только аппарат, капельницы, новые лекарства. Шорох халатов сменяющихся медсестёр.

Так прошло первое лето в её жизни, которое она не заметила.

Появление Мирона на миг вытянуло её из беспросветного мрака, но эта встреча не принесла обоим радости. Мирон принёс им кофе в стаканчиках, и они немного посидели в больничном коридоре. Кипельно-белые стены и яркие, слепящие лампы давили на глаза. Воздух был сухим, как будто натянутым, а пластмассовые стулья под ними скрипели от каждого движения.

Они почти не смотрели друг на друга. Разговор не клеился, буксовал на каждом слове.

Мирон сообщил, что съехал от матери, и теперь живёт отдельно, снимает крохотную комнатушку на пару с другими музыкантами. Он бросил школу, и пишет, как никогда, много песен, и у его группы уже было пару выступлений в местных барах.

— Так, где ты сказал, теперь живёшь? — Мира словно и не слушала его.

Она уставилась на пятно на кафельном полу, будто пытаясь сосредоточиться на чём угодно, кроме собственных мыслей.

— Мы переехали с группой, я уже говорил, — Мирон немного помолчал, протянул руку — хотел дотронуться до руки Миры, и тихо добавил: — Хотелось перебраться поближе к тебе.

Мира руку убрала. Слишком резко, почти машинально, как от ожога. И тут же пожалела об этом. Но не исправила. Слишком поздно было что-то исправлять. При появлении Мирона подзабытое чувство вины снова захлетнуло ее с головой. Это все она. Это она виновата в том, что случилось с матерью. Если бы в ту ночь они с Мироном не были так сильно заняты разговорами и поцелуями, ее мать была бы сейчас здорова, а не лежала в глубокой коме.

— Я могу заходить к тебе сюда? Хотя бы иногда? — спросил Мирон, когда они прощались на пороге больницы.

И Мира, пряча взгляд, ответила:

— Думаю, не стоит.

Он кивнул, будто знал, что услышит это, и уже был готов. Но в его глазах всё равно промелькнуло горькое разочарование.

Прошло ещё много времени, прежде чем Мира научилась не винить себя за то, что произошло. Это было не просто — как будто каждый день она училась дышать заново. Она потихоньку снова начала заниматься уроками, иногда ночевала не в больнице и планировала вернуться в школу.