Заключённый

Заключённый

Сержант Везберг затянулся в последний раз и убрал трубку, когда увидел на проселочной дороге ожидающего его констебля.

— Сержант Везберг? — спросил удивленный констебль. — Разве вы не встретили кучера на станции?

— Решил прогуляться, ваша деревня напомнила мне родные места. Где арестант?

— Не хотите передохнуть с дороги?

— Нет нужды. Я хочу его видеть.

— Как знаете, сэр.

Констебль повел его вдоль деревенских домов, в которых сержант не нашел ничего примечательного. Отсталое от времени поселение, застывшее словно в прошедшем веке. Людей на улице не было, казалось, здесь и вовсе никто не жил, в округе стояла умиротворенная тишина.

— Он буйный? — спросил сержант, не сбавляя шага.

— Ганс? — Констебль заколебался с ответом. — Понимаете, сэр, Ганс в последнее время сам не свой. Его как будто подменили.

— С убийцами так случается, когда их поймают. Он признал вину?

— Но он же сам к нам пришел. Положил нож, сказал, где искать тело. Разве вы не читали детали дела?

Сержант засунул руку в карман, где лежал приказ. Даже с увеличительным стеклом он так и не смог расшифровать почерк инспектора.

— Просто уточняю, — спокойно ответил он. — И вы его арестовали?

— Конечно арестовали. Сразу же. Все-таки слухи не на пустом месте берутся.

— Какие слухи?

— Говорили, он потому из города сбежал, что его там хотели в лечебницу для душевнобольных отправить. Вот оно и на лицо — нездоровье это. Сорок ножевых ранений! Кто бы мог подумать? Мы все к нему хорошо относились. Славный был парень, помогал всегда, чем мог. Скромный работяга. А оно вон как оказалось, не знаешь теперь, как верить людям. Как к нам заехал мистер Менесон, изменился, что не узнать. Преследовал нас днями напролет, кричал так, словно его чумная блоха укусила, доходило даже до рукоприкладства. Все требовал, чтобы мы арестовали мистера Менесона.

— А мистер Менесон это убитый?

— Он самый. Понимаете, от тихого парня такого поведения не ожидаешь, вот мы и решили поговорить с мистером Менесоном. От греха подальше. Но он оказался чист. Бедняга. Надо было сразу велеть ему уезжать в город. Он ведь у нас проездом остановился. Торговал вазами. А здесь кому они нужны в глуши?

— И что сказал следователь? Какой мотив?

— Неизвестно, сэр. Следователь сказал, раз признался подозреваемый, нечего и расследовать.

Сержант нахмурился, и констебль поспешно добавил:

— Понимаете, у нас тут в деревне все тихо, мирно. Какой может быть мотив? Сумасшедший он, этим все сказано.

Они остановились у входа в круглое каменное здание.

— Готовы? — спросил констебль.

Внутри было темно. Из маленьких вентиляционных отверстий доносился слабый свет с улицы. Констебль зажег свечу. В одной из двух камер прямо на холодном полу сидел, вытянув ноги, молодой парень лет двадцати пяти. Он не шелохнулся, когда за сержантом хлопнула дверь.

— Анош Ганс? — спросил Везберг.

Ганс смотрел на стену перед собой.

Констебль пожал плечами:

— Он больше не говорит. С момента, как признался в убийстве.

Сержант шагнул ближе, чтобы лучше рассмотреть лицо заключенного.

— Я сержант Везберг. Буду сопровождать вас до города.

Ганс не двигался.

— Вы понимаете, куда вас везут?

— Сам себе на уме, — прошептал констебль.

Сержант вздохнул. Молчунов он не любил больше всего. В пути лучше держать револьвер наготове.

— Вы меня слышите? — спросил он громче. — Вам что-нибудь нужно?

— Воды, — отозвался заключенный.

— Воды, — повторил сержант. — Хорошо, я попрошу принести вам воды. Что-то еще?

Заключенный не ответил.

Его молчание не сломалось и на следующее утро. Сначала в повозке, затем и в поезде, он неподвижно сидел напротив и не сводил глаз с Везберга. Сержант был к этому готов — типичное поведение в дороге. Однако ему становилось неспокойно. Ганс смотрел на него, казалось сквозь, и почти не моргал.

На остановке по требованию Ганс вдруг встрепенулся, когда заметил юную девушку за окном.

— Знаете ее? — спросил сержант, не ожидая ответа.

— Напомнила сестру.

Везберг внимательно посмотрел на заключенного.

— У вас есть сестра? Где она? Она знает, что вы натворили?

— Умерла.

— Я сожалею…

— Сожалеете? — Ганс по-прежнему смотрел сквозь. — Ей отрезали уши и нос, выкололи глаза и бросили все это в корм для свиней. Она была… такой красивой!

В голове вдруг загудело. Старательно гоня мысли прочь, сержант разглядывал оконную раму, но это воспоминание… слишком долго скрывалось в уголках подсознания.

Черно-белые видения, слово фотографии, вдруг предстали перед ним. Вот он, мальчишка двенадцати лет, в родительском доме пытается уснуть. На ветру скрипит окно, оно не закрывается, белый потолок. Он устал, весь день помогал отцу в мастерской, но сон его не забирает. На улице орут вороны. Достали!

Из соседней комнаты доносятся осторожные шаги. Это сестра. Он слышит, как она спускается по лестнице, как выходит из дома через заднюю дверь. Но он не идет за ней, лишь переворачивается на другой бок. Может, попробовать считать до ста?

До боли Везберг сжал кулаки. Если бы тогда он проведал сестру! Если бы заподозрил неладное, когда она вовремя не вернулась. Если бы разбудил отца, вышел во двор, она была бы жива.

Ее тело нашли утром. Рядом с выгребной ямой. Без одежды, без рук, без головы. Зверство, не убийство, так скажет потом следователь. Мать закричала, когда отец с рабочими принес тело в дом. А он, глупый мальчишка, выбежал во двор. Он хотел найти убийцу. Отомстить.

Лучше бы тогда он вернулся в комнату.

Ноги принесли его к поленнице. Где на дровах сидела ее голова. Мертвые глаза смотрели с гневом, а из ушей торчали указательные пальцы. Ее пальцы.

— Вы в порядке, сержант? — спокойный голос Ганса выдернул его из прошлого. — Вы побледнели.

Зря полицейские сновали по двору, зря приставали с бестолковыми вопросами. Прошло двадцать лет! Уже ушел из жизни отец, сгорела от горя мать, умер глупый мальчишка, не способный уснуть в ту ночь, а убийцу до сих пор не нашли. В разных городах, в разных селах он продолжал мучить девушек и уродовать их тела.