Закон и беспорядок

Глава 11

Теплым медом сочились лучи сквозь ветви, наполняя приглушенным сиянием потемневшие своды леса, мягко касались трав, разливались по ним бликами густого янтарного оттенка. Ветер пригладил изумрудные кроны, тихо прошептал засыпающей листве слова любви. Раскрылись к вечеру белые бутоны окалиса, наполнив воздух едва уловимым нежным запахом, ночные птицы робко перекликались вдали. Что-то небывало грустное слышалось сегодня в переливах их звонких голосов.

Латиэнь, красивая и желанная стоит рядом. Сердце Агнора то замирает, то ускоряет ход, откликаясь на изящный поворот белой шеи, небрежный жест руки, отклонившей упавшую на лицо светлую прядь. Как это странно, знать друг друга так долго и только теперь словно увидеть впервые. Он готов отдать все, что имеет лишь бы сделать ее счастливой. Почему же в ее глазах слезы?

― Что печалит твое сердце?

― Сегодня расцвела сальвия в подлеске, как и в тот день. В тот день, когда пришла скорбная весть, что отец мой не вернулся с поля брани…

Агнор помнит эту войну, он был там. Решающая битва в ночи, бурлящий дикий хаос, руки с жадностью кромсающие тела его братьев; пустые, без выражения глаза, опьяненные кровью и собственной звериной яростью; рты перекошены в боевом кличе. Люди, тяжелые, неловкие, но их много, очень много. Под ногами скользко от крови. Удивленное лицо молодого человека, почти ребенка, который бережно ощупывает перламутровые внутренности, выпавшие из вспоротого живота. Жаль. Но поле боя – не место для милосердия.

― Я… скорблю о твоей потере.

Он видел, как все произошло, но никогда не расскажет. Человек склонился над павшим врагом, оглядываясь, второпях снимает золотой обруч с отрубленной головы, клок светлых волос, таких же как у Латиэль, случайно вырванный жадной рукой, падает в грязь.

― Если бы это было так! Но ты продолжаешь содействовать людям в их делах, не гнушаешься осквернить себя общением с низостью их душ.

― Война окончена, завет мира начертан и нам нельзя отвергать навязанные им условия. Кто-то должен взять на себя эту ношу.

― Мир. Как долго продлиться вынужденное фальшивое перемирие? Люди подобны тысячеголовой змее из древней легенды. Отсечешь одну голову – на ее месте появится несколько. Они быстрее достигают зрелости и множатся как серые полевки зернохранилище и мушки вокруг испорченных плодов. На месте убитого воина через двадцать лет встанут трое! Если их не остановить, нас уничтожат. Пусть же грянет война, пока мы в силах, а они не расплодились настолько, что не останется под этим небом для нас места!

Безумный жар ее речей порожден скорбью, Агнор знает, любимая добра, великодушна и, по зрелом размышлении, отречется от сказанного.

― Нельзя уничтожать разумных существ, как пораженные гнилью деревья. Лютиэнь, они почти такие, как мы.

― Не говори так!

― Просто младше и нуждаются в том, чтобы их учили. Элгот был прав.

― Не поминай имени того предателя! Будь проклят его посох. В моем теле достаточно силы, чтобы держать меч, и я без колебаний ступлю на путь войны со злом, пусть даже в одиночестве.

― Меч приносит смерть, а хочу, чтобы ты жила, хочу, чтобы у нас родились дети.

Латиэнь прикрыла глаза, и, когда ее веки взметнулись вверх, ожесточенный блеск ушел, черты смягчились.

― Да, я желаю того же.

Он перевернул ее руку ладонью вверх и поцеловал нежное тепло пальцев, тонкое невесомое запястье. Но Латиэнь отстранилась.

― Не сейчас… После церемонии.

***

Подбегая к воротам, Томас отметил, что здесь снова неспокойно: страж, прижав коленом к земле, вязал пеньковой веревкой руки человеку по виду похожему на нищего. Рваная рубашка и левая половина его лица густо окрасились в желтый цвет пыли. Судя по судорожным подергиваниям, пленник все еще не потерял надежды освободиться. Не отвлекаясь, Томас сразу повернул к боковому помещению у ворот, потянул на себя дверную ручку. Открыто. Маленькая комнатушка, стены без штукатурки, на полу чистая свежая солома, стола нет, только длинная некрашеная лавка, гладко отшлифованная, кто знает, сколькими спинами и седалищами караульных. Под эту самую лавку он своими руками утром уложил всю поклажу – сумку Агнора и свою. Вещи эльфа исчезли. Тааак. Томас разогнулся, уперев руки в бока.

Снаружи стражник все еще пытался удержать отчаянно сопротивляющегося мужчину. Помощь второго караульного ускорила бы дело, но пост опять охранялся только одним человеком.

― Что здесь происходит?

― Нарушение спокойствия! Двое подрались, этого вот удалось поймать!

Томас рывком понял нищего за обросшие колтунами волосы и поставил на ноги.

― Быстро говори, зачем вы тут устроили представление.

― Он толкнул меня, сын свиньи, гнилое нутро.

― Ага… ― Томас нахмурился. Что ж, такое случается – обозленные нищетой и лишениями люди готовы разорвать друг друга на части, лишь бы выплеснуть обиду на несправедливый мир. Но говорил бродяга без убежденности. Что-то здесь было не так.