Закон и беспорядок

Глава 12

Женщина с младенцем осторожно нагнулась к узлу, пристроенному под ногами, достала яблоко, натерла до блеска о рукав и протянула мужу. Теперь, когда волнения улеглись, все, кому посчастливилось занять места, стали понемногу успокаиваться.

Крестьянин, сидевший напротив, прижимал к груди заскорузлыми от въевшейся грязи руками сверток, перевязанный тесьмой.

― Лекарство для дочери, ― зачем-то пояснил он всем, неловко улыбаясь. Лицо его было измучено тревогой, которой не терпелось поделиться, пусть даже слушать будут невнимательно.

Человек, по правую руку Томаса, невнятно пробурчал в ответ и занялся своими делами: развернул скатанные в рулон листы и сощурился, придирчиво рассматривая. Заглянув через его плечо, шериф увидал угольные наброски витражей. Все понятно – стекольщик едет показать схемы заказчику. Томас припомнил, как с мальчишками в детстве бегал смотреть на строящийся дом олдермена. В окне гостиной мастера вставили яркую картинку из цветных стеклышек, на которой красовался герб хозяина. Рисунки попутчика выглядели посложнее: на одном два угловатых рыцаря рубились мечами, другой изображал оскаленного льва в квадратных листьях, на третьем громоздился непонятный пестрый орнамент.

Река становилась шире, полноводнее. Постепенно дома вдоль берега исчезали, сменяясь полями и зарослями ольхи. Непереносимый в городских пределах зной теперь не докучал. Ветер посвежел, над головой носились речные чайки. По левому берегу протянулись камышовые заросли, над которыми вились стрекозы. Правого берега Томас уже и не различал. Давненько он не отдыхал на речке. Захотелось вдруг искупаться, а потом запечь в костре мяса пожирнее и сидеть в полудреме под раскидистой ивой, попивая эль из запотевшей бутыли. И девушку справную с легким нравом, чтобы просто была рядом и молчала.

Он открыл глаза, и первое что увидел – злое лицо тучной старухи. На коленях та держала корзинку, накрытую белой салфеткой, из-под которой выглядывал ноздреватый полукруг сырной головы. Корзинку она сжимала так, будто собиралась пустить в ход как оружие. Женщина буравила эльфа хмурым враждебным взглядом. Задремавший, было, лекарь в белом воротничке обратился к ней с вопросом, не проплывали они, часом, пристань с каменным сараем на берегу. Не дождавшись ответа, смущенно кашлянул и повторил свой вопрос соседу сзади.

― А у меня три сына было, ― вдруг заговорила женщина. ― Старший такой почтительный был. Иду за водой, он - «мамочка, тебе тяжело, давай я помогу». Надежней его парней поискать еще. Отцовскому ремеслу учился, прилежно. Говорил, станете старенькими, не узнаете нужды, как соседские Допсоны. Будет у вас мясо в котелке вариться не только по праздникам, а хоть каждый день. Так и сказал. Второй мне тяжело дался – затяжные роды. Думала, помру, двое суток не могла разрешиться от бремени, а разрешилась – месяц пролежала в горячке. Младенец тоже хрупок здоровьем вышел, болел много, только протертый суп и мог есть. Потом, как вырос, окреп, одной рукой теленка поднимал. А младшенький вишни любил… Не были они воинами, и не хотели быть, но войско собирали большое, боялись проиграть. Брали всех подряд: кто помоложе да в силах. Наскоро обучили пиками махать и выставили против этих вот, ― она кивнула на эльфа, ― головорезов. Все мои детки на той войне сгинули.

Рассказ, вначале тихий, в конце сорвался на крик. Последнее слово эхом отразилось от берега, вспугнув утку с выводком желтых утят.

― Даже могил не осталось, куда цветочков принести и поплакать.

Жена мастерового прижала младенца к груди, глядя испуганными глазами на эльфа, словно только что заметила.

Агнор делал лучшее, что мог сейчас – молчал.

• Мамаша, ты, это… Не голоси. И так тошно. ― Нехотя подал голос Томас. Ну и вопль. Будто стальной шип в ухо вонзили.

Плаксивая гримаса на лице женщины сменилась гневом.

― А ты, прихвостень ихний, молчи. Вместо того, чтобы к ногтю этого гада, сидишь тут, защищаешь. И вы все! Почему молчите, ничего не делаете? Не осталось больше настоящих мужчин, все сгинули в боях!

― Что ты несешь? ― Скандалов Томас не любил, особенно с участием звонкоголосых женщин. ― Легче тебе станет, если новая война жахнет и погибнут твои внуки, если есть? Или чужие сыновья? ― сказал он примирительно.

― Мне? Мне? ― Вскинулась женщина, с хрипом втягивая воздух перед каждым словом. Мне легче станет, если их поганую кодлу зальют маслом и подожгут!

― Тебе легко говорить, оттого что терять нечего, ― встрял в спор стекольщик, ― а я только лавочку отцовскую восстановил, из нищеты выбрался. Дети у меня один другого меньше. Кормить надо, одевать. У женушки здоровье не очень, где уж ей самой обо всем хлопотать. А начнется война – пиши пропало.

― Шкурник! Трус!

Найдя в стекольщике сочувствующего слушателя, Томас, не обращая внимания, на неутихающие причитания, обращался теперь только к нему.

― Вот и я думаю, не нужна сейчас война. Мой отец воевал. Неужели он не заслужил спокойной старости в достатке?

Стекольщик закивал, соглашаясь. Но лекарь добавил, печально кивая:

― От желания вашего или нежелания уже ничего не зависит. Посох Мира пропал. Недоброе это предзнаменование. Быть войне.

― Как пропал? ― выдохнули пассажиры.