Закоулки. Нехоженые тропы.

Глава 11. Холодные игры

В лесу выли волки. В небе висела почти полная луна. Мы с Тихоном стояли на крепостной стене и смотрели, как растворяются в морозном воздухе клубы дыхания. Мы много репетировали в последние дни, снимали разные сцены, постоянно находились рядом, но не наедине. Варька утверждала, что у меня глаза совсем отупевшие становятся, когда я смотрю на Тихона. Но Варька после того, как разобиделась на меня, всё время что-то такое говорила. Чтоб я себя дурочкой почувствовала. Впрочем, я и без её слов понимала, что выгляжу не совсем высокоинтеллектуальной. Это всегда так бывает с влюблёнными?

Сегодня Тихон заглянул в гости и предложил погулять перед сном. И теперь мы стояли вдвоём на крепостной стене да вглядывались в заснеженные дали. Тихон рассказывал, как они с Виталиком старались измучить попечителей уговорами дать им ключ от подвала. Операция «Измучивание» успехом не увенчалась, однако ни у кого это не отбило охоту отправиться искать декорации для съёмок.

– Но вы же оба прекрасно понимаете, что если мы и найдём в подвале замечательную решётку для посиделок Никиты в тюрьме, попечители всё равно об этом узнают. Они же потом взглянут на получившиеся кадры. Все ждут нашего фильма.

Я только недавно начала говорить «мы» и «нашего». Поначалу не воспринимала себя частью команды. Это чувство взращивали во мне Анжелка с Дианой, не упускающие возможности сказать какую-нибудь гадость типа: «Ты думаешь, выбор Виталика окончательный и обжалованию не подлежит? Да он, истеричка этакая, так же выкинет из процесса и тебя и подруженьку твою, будущую жертву липосакции, как это случилось с нами. Он же нервный и непредсказуемый. Сам не понимает, чего хочет. Одно слово – истеричка!»

Варька эмоционально тянула меня в другую сторону. «Не слушай злюк, – твердила она, иногда заменяя «злюк» другими словами: «стервозами» и «завистницами», – мы с тобой на свои роли в самом деле больше подходим, чем Анжелка с её подругой, будущей пациенткой клиники по лечению анорексии».

Диана не страдала анорексией, но выглядела так, словно вот-вот начнёт страдать. Я слышала, что её родители уже обращались к каким-то врачам.

В общем, со временем всё устаканилось в моей голове, и я начала говорить «мы». Виталик утверждал, что мы с Тихоном гармонично смотримся вместе, а, следовательно, не собирался выкидывать меня из «киношки». Я же всё больше входила во вкус. И сейчас даже употребляла «мы» не только по отношению к команде, занимающейся производством фильма, но и по отношению к тем, кто собирался нелегально проникнуть в подвал. Раньше казематы Подзаозёрья ничем меня не привлекали. Впрочем, раньше я и на стену зимой старалась не соваться. Ступени так леденеют, что можно себе все ноги переломать. Может не спасти посыпка из песка и ещё чего-то там. Я чувствовала, как во мне что-то начинает меняться. Не знаю, уж Анжелка ли процесс запустила, как считала Варька («тебе просто обрыдло выслушивать от неё гнусности» – «не так уж много я их и выслушивала, и вообще не обращала внимания»), или я просто становилась взрослее.

– Конечно, они узнают, – улыбнулся Тихон, – но это произойдёт уже потом.

Мне так нравилась его улыбка. Временами казалось, что я в ней утопаю. Ох, да что ж я всё дурнее и дурнее?! Как это взрослые живут годами, пребывая, по сути, латентными пациентами сумасшедшего дома?

«Спуск в преисподнюю», как обозвал предстоящую операцию Виталик, был назначен на субботу – вечер очередного бала. Выбор остановили на той самой двери, которая вела в подвалы с продуктового склада. Потому что все знали, где она находится. То есть склад ни для кого не являлся неизвестным местом, в то время как другие дороги вниз следовало ещё отыскать. Организатор мероприятия дал всем указание наблюдать за кухонными работниками. Не так чтобы постоянно, а ненавязчиво, от случая к случаю, у кого как получится, главное, чтоб складывалась цельная картина. Как часто работники ходят на склад, в какое время, когда ключи остаются без присмотра и их можно спокойно взять в плен.

– Он так серьёзно подходит к делам, за какие берётся, – оценила я нашего режиссёра.

– И задумок у него много, – отозвался Тихон. – А ещё он роман пишет об узниках закоулков.

– О ком? – удивилась я.

– Ты слышала истории о том, как некоторые люди, причём не обязательно ходоки, оказывались заложниками закоулков. Есть такие переходы, куда войти легко, а выйти невозможно. Я слышал, один мужик в закоулке больше сорока лет прожил. Этакий Робинзон.

Он о таком слышал, а я никогда.

– И кто это говорит?

– Ну, он сам рассказал, когда наконец выбрался. Только ему не все верили.

– Я б тоже не поверила, – сказал я и поёжилась.

Морозец крепчал.

– А Виталик об этом роман пишет.

***

Утром в субботу прилетел очередной вертолёт, и его никто не вышел встречать. Как оказалось зря. Германом в Заозёрье и не пахло, я полагала, что он больше не прилетит, зато прибыли посылки, подарки и письма. Нам пришло толстенное письмо, вернее, три письма в одном конверте: от мамы, папы и Лирики. Мама рассказывала, как идут дела в галерее, чем живёт Париж и интересовалась здоровьем Ники. Папа писал о своей работе, советовал теплее одеваться, ибо зима нынче холодная, и спрашивал о здоровье Ники. Лирика пересказывала нам всякую ерунду, зная, что заозёрская жизнь – это изоляция, передавала все важные новости, немного говорила о жизни родителей в частности и Парижа вообще, а в постскриптуме любопытствовала, как там здоровье Ники. Конечно, они все прекрасно понимали, что если б со здоровьем Ники дела обстояли не совсем ладно, кто-нибудь из попечителей давно бы им позвонил. Спрашивали для порядка. Ника в разговорах с попечителями на здоровье не жаловалась, а вот нам с Варькой говорила, что видеть кольцо больше не желает, о закоулках и думать не думает, от мысли о птеродактилях её передёргивает и вообще она зря мне тогда сказала, что хочет на Равнину. Не хочет. Нет, чувствует она себя уже вполне нормально, но все эти побочные действия раздражают и вгоняют в тоску одновременно.