Закрытые тропы

Закрытые тропы

(*)

Господин Гануза ворвался в его дом без привычного почтения, которое всегда выказывал перед порогом обители Конрада, ставшей последним приютом для мёртвых перед погребением. Обычно наместник входил так: степенно, важно, задерживался у порога, слегка склонял голову, и только после этого переступал за двери. Теперь он ворвался без всякой задержки и степенности, точно снова был молод и безрассуден.

От такого вторжения ждать ничего хорошего не приходилось, и Конрад, уже ощутил это всей кожей, но сохранил лицо. Во-первых, его ремесло обязывало не нарушать покоя мёртвых никогда и ни при каких обстоятельствах. Во-вторых, здесь находился его ученик – юный Маркус, которого Конрад не хотел пугать собственной тревогой – хватало и вторжения господина Ганузы.

– Беда! – выдохнул Гануза, объясняя одним этим словом и своё вторжение, – беда…

– Присядьте, господин Гануза, – Конрад усадил наместника с мягкой покровительственностью, какая бывает только у тех, кто сильнее духом в тяжёлую минуту или кто не ведает ещё всей глубины потрясения. – Маркус, воды!

Маркус метнулся тенью. Мальчонка и сам смекнул, что случилось что-то неладное и даже не подумал спорить или медлить. Оббежав стол с лежащим на ним телом старика Роэна, которого они только-только приготовили к погребению, Маркус выскользнул тенью из комнаты и вернулся меньше чем через минуту со стаканом холодной воды.

Наместник осушил стакан в два глотка – так был взволнован.

– Беда, – повторил зловеще господин Гануза и взглянул на Маркуса, как бы раздумывая, стоит ли говорить при мальчонке, который хоть и помощник служителя смерти, а прежде всего – дитя.

– Если беда пришла в Алькалу и касается её напрямую, Маркус имеет право знать, – справедливо заметил Конрад, легко разгадав сомнение наместника, – он всё равно проведает о ней, так уж пусть лучше сейчас.

– Твоё дело, – кивнул господин Гануза, – пусть остаётся, если ты так считаешь.

Конрад взглянул на Маркуса, и Маркус торопливо опустил голову, чтобы не увидел мастер погребального дела, как покраснел его ученик, смущённый и гордый его заступничеством.

– В столице бушует новая болезнь…

Произошедшее выяснилось быстро. То ли наместник овладел собою и всё-таки смог сложить услышанное в единую картину, то ли Конрад оказался благодарным слушателем, который не охал, не ахал и не ужасался на каждом слове, но оказалось всё просто и от того ужасно.

Король, о, великий король, служитель народа и бога! Отправляя своих воинов в дальний поход, ты рассчитывал на славу и богатство, расширение своих земель и знатный прибыток во всём своём деле. Видел ты уже почти наяву как пишут тебе возвышения придворные поэты, как славят мудрость твою и прозорливость, военный ум и прочее, прочее…

Собственно, так почти и случилось. Возвратились твои солдаты – помотанные битвой и походом, непривычным сухим песком иноземным обычаем, принесли тебе и кусок земли, и подводы с золотом и прочею дорогою добычей, и ещё… болезнь.

– От неё гниёт лицо, – рассказывал господин Гануза, страшно и пусто глядя прямо перед собой, довелось ему уже увидеть мертвеца, и не только привычно-раздутого, но ещё и с обнажённой опустелой челюстью! – Выпадают зубы, а перед тем челюсть может так обнажится, точно кусок чем-то срезан.

Кто был тот, первый, что пришёл из похода в первом недуге? Кому дал он напиться из своего кувшина, не из злого побуждения, а из скорбного сочувствия? С кем разделил котелок каши в пути?

Одному богу известно!

Но знает теперь столица – если слаб до того был организм, если был истощён, или владел там какой-то иной недуг, и попалась на пути ослабления ещё эта заморская дрянь, так всё – лихорадка, жар, тошнота, а с нею и лицевое омертвение, и мучительная смерть.

– Как саранча жрёт урожай, так и здесь! – господин Гануза поморщился, перед его глазами стояло ещё обезображенное лицо… – Помнишь ли ты, Конрад, какое лето стояло семь лет назад?

Конрад кивнул. Он понял что хочет сказать наместник. Семь лет назад стояло жаркое сухое лето, но то ещё полбеды – знала Алькала и больше солнца, и больше засухи, а всё же выстояла! Маленькая, но гордая, она знала себе цену. Но на беду в тот год по какому-то промыслу небесному расплодилась ещё и саранча. Налетала она на виноградные лозы Алькалы, трепала их без всякой пощады и жрала без всякого счёта. Зелёная и пушистая от виноградников Алькала в тот год стала серой, потускнела и не тронутым остался лишь один малый виноградник, где рос лишь мелкий и кислый виноград, годившийся на самое дешёвое вино.

Тогда столица пришла на помощь, а следующее лето обошлось мягко с Алькалой и всё распустилось в меру, и пролились дожди…

– В столице не хотят держать заражённых, опасаются того, что они будут разносить болезнь, – господин Гануза поднял голову и с затаённым отчаянием взглянул на Конрада, надеясь, что тот поймёт ещё несказанное и будет готов услышать про саму беду ещё до того, как страшные слова всё же прозвучат.

– Хотят сослать их? – догадался Конрад, он оставался спокоен и мягок, даже голоса не повысил.

– Сюда, – хрипло подтвердил наместник, – мол, нас мало, здесь солнце уничтожит болезнь…

– Есть где хоронить, – подсказал Конрад и стих, осмысливая бедствие.

Король, великий король! Да, первая забота о столице. Его вроде и понять можно – в столице много народа, не надо плодить ни паники, ни шума, ни расширять самой болезни. Но им-то, мелким и слабым, что же? теперь что им делать? Погибать разве? А если она заразнее другой окажется?

Нет, их городок и при таком случае изолировать, закрыть и спрятать легко будет. Короля понять можно, но им-то…

– Пока две дюжины самых тяжёлых отправят, – продолжил господин Гануза, внимательно глядя на Конрада, на его спокойное, чуть бледное лицо, – тех, кого ещё надеются вылечить, оставят в предместье. А здесь…безнадёжные. Содержание из казны дают.

Что ж, и на том спасибо, но что же, что же? погибать самим?