Закулисье.

Глава 1. Странный стул.

Сознание возвращалось ко мне не плавно, не нежными кружевами утренних грез, а так, будто к горлу приставляли раскаленный нож и требовали «оживай, тварь, сейчас начнется». Его трезвон — этот ебучий, пронзительный, металлический вопль — впивался в височные кости, вгрызался в мозг, как ржавый, тупой гвоздь, который вкручивают в черепную коробку дрелью с сорванной насадкой. Это был не просто будильник. Нет, это был похоронный колокол, отбивающий дробь по еще одному куску моей жизни, выкинутому в помойное ведро. Он звенел не для пробуждения, а для констатации факта: ты все еще жив, дружок, и сейчас тебе предстоит прожить еще один, блять, абсолютно идентичный вчерашнему, день твоего бессрочного, бессмысленного отбывания наказания.

Я провалился обратно в реальность. Не упал, не соскользнул, а именно провалился, как в зыбучий песок, ощутив под спиной всю бездну отчаяния, воплощенную в виде проклятого матраса. Он был не просто старым. Он был высохшим мумией, просевшим в самом центре, будто на нем годами хоронили чью-то надежду. Он вонял. Не просто потом, а кислым, затхлым потом отчаяния, смешанным с едким шлейфом вчерашнего дешевого перегара, который въелся в ткань так глубоко, что стал ее частью. Этот матрас был материальным концентратом, квинтэссенцией всей моей ебучей, никчемной жизни, и каждую ночь я прижимался к этому тлену всем своим существом.

В детстве, блять, я был идиотом. Искренне верил, что взросление — это про полеты на хрустальных крыльях над сияющими городами. А оказалось, что взросление — это про то, как медленно, по копейке, без всякой надежды на сдачу, с тебя спускают в дырявый, засранный унитаз все твои грезы, все эти картонные замки и бумажные самолетики. Работа. Эта ебучая, пропитанная тоской и флуоресцентным светом работа, на которую ты продаешь пять дней из семи, как проститутка — свое тело. Ты выжимаешь из себя все соки, до последней капли, а в ответ получаешь какие-то жалкие, насмешливые пятьдесят тысяч бумажек. Комната. Моя комната, этот склеп для еще не до конца умершего человека, где пыль ложится на мечты ровным, бархатистым саваном. И треть этой сраной, пахнущей потом зарплаты тут же, с противным шуршанием, уплывает в карман хозяина-кровососа, жирного ублюдка, который ни разу не был в этой конуре, но с наслаждением высасывает за нее мои жизненные силы. Цифры. Вся жизнь, блять, сводится к ебучим, бездушным цифрам в банковском приложении, которые вечно, неизменно, с каким-то садистским постоянством не сходятся в твою пользу.

С громким, сухим хрустом, от которого по коже пробежали мурашки, я потянулся. Звук был такой, будто внутри меня не кости, а старые, рассохшиеся палки, и они вот-вот рассыплются в труху. И тут мой мозг, этот ебучий, неисправимый оптимист-самоучка, этот клоун в цирке моего личного ада, на секунду попытался нарисовать спасительную картинку. Картинку из глянцевого, лоснящегося журнала: работа за двести тысяч, светлая, просторная квартира с панорамными окнами, в которых отражается небо, а не соседская помойка, и в воздухе пахнет свежесваренным кофе, а не этим вечным тленом... Но картинка не продержалась и доли секунды. Она порвалась, обуглилась по краям, как бумага в огне, и рассыпалась в пепел у меня в голове. Это не будущее. Это не цель. Это — насмешка. Злая, язвительная, плевок в мою немощную душу.

Плечи, тяжелые, будто на них висели гири из свинцового отчаяния, я поволок в ванную. В зеркале, этом беспристрастном свидетеле моего падения, покрытом пятнами от жесткой воды и ложных надежд, на меня смотрела не моя рожа. Нет. Это была серая, помятая, безжизненная маска, натянутая на чей-то череп. Мешки под глазами были фиолетовыми, распухшими, словно следы от постоянных, методичных пиздюлей, которые раздает жизнь без всякой на то причины. Это лицо было уставшим от всего разом: от похмелья, от бессмысленности каждого движения, от этого бесконечного, тошнотворного пиздеца под названием «быт». А впереди, о, божественная радость, целый выходной. Целый, нетронутый, длинный-предлинный день, который надо было как-то убить, придумать ему занятие, чтобы он, в свою очередь, не убил тебя самого своим бездельем и навязчивыми мыслями. Я почистил зубы, ощущая во рту химическую мятную пыль, а потом, собрав всю слюну, смешанную с пастой, плюхнул ею на свое отражение. Это было самое умное, самое философски выверенное и честное действие, которое я совершил за сегодня. Смывать эту белую, пузырящуюся каплю позора я не стал. Пусть висит. Пусть напоминает.

Мысль сходить к начальнику, этому усатому гоблину, за деньгами, которые он задерживал с сладострастным упорством, или просто послать его нахуй, развернувшись на 180 градусов, вертелась в голове. Тупая, назойливая, как муха, бьющаяся о стекло в жаркий день. В итоге, после недолгой внутренней борьбы, я решил, что пойду. Как повезет. Хотя какое, на хуй, везение? В моей жизни его не было с самого начала, с того самого момента, когда я выиграл в сперматозаводской лотерее и появился на этот свет.

Оделся во все, что валялось на засаленном, пыльном полу: джинсы, потертые до дыр на коленях, будто я постоянно ползал и молил о пощаде; футболка с каким-то идиотским, стершимся принтом, который когда-то должен был быть смешным; носки, в которых, кажется, уже поселилась не просто грязь, а сама вечная, невыносимая печаль. Ключи. Холодные, металлические. Выход из квартиры всегда был похож на церемонию вывода из камеры на прогулку. Та же серая, знакомая до тошноты территория, те же безликие охранники-прохожие, брезгливо отводящие взгляд.

К начальнику, ясное дело, я так и не попал. Этот усатый мудак, раздувшийся от самодовольства, видимо, был дохуя занят — решал мировые проблемы или просто пересчитывал свои кровно заработанные, отжатые у таких как я, деньги. Его секретарша, существо с натянутой, как струна, улыбкой и пустыми глазами, посмотрела на меня так, будто я пришел не за зарплатой, а притащил мешок дохлых крыс, чтобы сдать их на реализацию. Уволиться? Ха. Громкий, пустой, истеричный хохот прозвучал у меня в голове. А на что жить? Снова вернуться к этому матрасу, к этой вонючей конуре, к этим стенам, которые видели все мои провалы? Нет уж, сука. Буду гнуть свою уставшую спину и дальше, молча, покорно подставляя ее под его ебучю, бессмысленную ругань и самоутверждение за мой счет.