Закулисье.

Глава 2. За кулисами мира.

И вот я оказался, блять, в самом эпицентре абсолютного, вывернутого наизнанку пиздеца. Хер знает где. Серьезно, мои внутренние GPS, и без того кривые, теперь просто выдавали ошибку 404 — локация не найдена. Хер знает когда. Время здесь текло не как река, а как разливанное болото — вязкое, стоячее, лишенное всякого смысла. И, что самое ебучее, апофеозом всего идиотизма, хер знает зачем. Венец творения, финальный аккорд моей долбанутой симфонии — эта блевотная, спонтанная, рожденная в помутнении рассудка идея, эта вспышка долбаного юношеского максимализма в тридцать с хером — сесть на тот хуев, дергающийся стул в вонючей подворотне. Теперь я здесь. Где «здесь» — хуй поймешь.

Я поднялся на ноги, вертя башкой, как сумасшедший голубь, пытаясь поймать хоть какую-то точку отсчета, хоть намек на ориентацию. Помещение? Это громко сказано. Слово «помещение» подразумевает стены, потолок, хоть какую-то архитектуру. Здесь же не было ничего. Вернее, было ничто. Стены вроде бы и были, а может, их и не было — они словно были стерты гигантским, вселенским ластиком, оставив после себя только призрачное ощущение барьера. Просто бесконечная, давящая, серая пустота, которая обволакивала меня со всех сторон, как желе из тоски и небытия. Это ничто давило на глазные яблоки, на барабанные перепонки, на самое нутро. Я сделал осторожный, пробный вдох — воздух был холодным, безжизненным и абсолютно безвкусным, как вата, набитая в рот покойнику. Подо мной был пол, сделанный из какого-то неизвестного, но мягкого, почти жирного на ощупь материала, потому что боли от падения я не чувствовал. Вообще. Ни-ху-я. Полная анестезия. Первая, ебучая, примитивная мысль, прорвавшаяся сквозь хаос: я, наконец-то, сдох. Ну что ж, черт с ним. По крайней мере, хуже уже не будет. Знакомый бредовый оптимизм трупа.

Решил проверить эту хуеву гипотезу. Ущипнул себя за запястье, не жалея, с таким остервенением, будто хотел оторвать кусок кожи. Довел до дикой, пронзительной боли, до будущего сине-багрового синяка. На лице невольно, помимо моей воли, сморщилась гримаса — помесь неприязни, отвращения и чисто физической боли. Значит, одно из двух: либо я еще не окончательно сдох, и это какой-то новый, изощренный уровень агонии, либо даже в этом ебучем, кустарно сделанном загробном мире есть своя, особенная, административная боль. И ни один, блять, ни один из этих вариантов не вызывал у меня ни малейшей, ни капельки, ни искорки радости. Сплошное разочарование.

Я опустил взгляд, пытаясь сосредоточиться на чем-то материальном. Этот ебучий пол, матовый, мягкий, поглощающий свет и звук, уходил куда-то вглубь, в абсолютную, бездонную пустоту, где пропадало само понятие дали, перспективы, конца. Вспомнил старую, дурацкую, детскую шутку про косоглазого, который в темноте своего короля искал. Я усмехнулся. Сухой, трескучей, безумной усмешкой. Хоть что-то, блять, позитивное за последнюю, долгую, бесконечную часть моей жизни, состоявшей из сплошного, концентрированного говна. Маленькая искорка абсурда в океане бессмыслицы.

Плелся, наверное, километр. А может, и все десять. А может, я прошел всего пять шагов. Хуй его знает, честно. Время и пространство здесь казались размазанными по стенке, как сопли после хорошей пьянки. Они не имели ни веса, ни объема, ни длинны. И в итоге, совершенно неожиданно, я уткнулся лбом во что-то. Невидимую преграду. Стену. Такую же мягкую, упругую и отвратительную на ощупь, как и пол. Дурка? Похоже на то. Очень похоже. Видимо, тут все, блять, сделано из этого дерьмового, простеганного мягкого материала, чтобы долбоёбы вроде меня не разбивали себе головы об углы несуществующей реальности. А может, это и есть ебаный, обещанный всем праведникам рай? Через секунду, без всякого предупреждения, без шизофренического гудка или хоть какого-то намека, пространство прямо передо мной, там, где только что была пустота, вспыхнуло ослепительно-белым, ядерным, пронзительным светом. Он вжарился прямо в мозг, выжигая зрачки, выжигая мысли. И я благополучно потерял сознание. Опять. Входило в привычку, блять.

Очнулся с одной-единственной, навязчивой, как долг по ипотеке, мыслью: я дома. На своем, пропахшем нищетой, тоской и дешевым портвейном, злоебучем, продавленном матрасе. Это была сладкая, обманчивая надежда, последний подарок отключившегося сознания. Но я ошибался. Жестоко и бесповоротно. В одном-единственном, но ключевом пункте. Я был не дома. В уши немедленно, без всяких прелюдий, вгрызся противный, непрерывный, высокочастотный гул люминесцентных ламп, а в ноздри ударил знакомый до тошноты, до спазм в желудке коктейль из запахов — затхлых, отклеивающихся обоев, старого пыльного ковра, впитавшего в себя пот и страх, и чего-то еще, неуловимого, но мерзкого, сладковато-гнилостного. Я открыл глаза, заставляя веки разлепиться. И обалдел. Желтые обои. Не просто желтые, а грязно-желтые, цвета старой зубной бляшки или яичного желтка, оставленного на солнце. Желтые ковры на стенах. И эти же, блять, желтые люминесцентные лампы, отбрасывающие сигаретно-липовый свет под грязно-желтым, низким потолком. Пиздец. Ебучий, тотальный, всепоглощающий желтый пиздец.

Я поднялся с матраса, плюхнутого прямо на этот же желтый, ворсистый пол. Осмотрелся, чувствуя, как нарастает паника, холодным комком в горле. Вокруг, словно насмехаясь, стояли 4 бутылки с какой-то мутной, непонятной водой, несколько банок без этикеток — видимо, консервы, проклятие одиноких душ, — и обычный кухонный нож. Не новый, не блестящий, а бывший в употреблении, с зазубренным лезвием. Лежал он так, будто его кто-то специально, аккуратно положил. Предложение. Или угроза. Я был в комнате. Душной, желтой, кричащей своим цветом о безумии, и абсолютно безысходной. Решение пришло мгновенно, рожденное инстинктом загнанного зверя: нахуй тут находиться, если можно просто взять и выйти? Я толкнул дверь — тяжелую, обитую каким-то дермантином — и вышел.

И обомлел. Серьезно, у меня челюсть отвисла, и я бы ее сам поймал, если бы не этот ебучий шок. Коридор. Тот же самый, блять. До последней трещинки на обоях, до каждой ворсинки на ковролине. Желтые обои, желтый ковролин, гудящие, мигающие желтые лампы. Он уходил в обе стороны, вправо и влево, казалось, до самой бесконечности, растворяясь в желтой, мутной, ядовитой дали. Иллюзия выбора — всегда, блять, хуже, чем его полное, откровенное отсутствие. Это просто другой, более изощренный вид клетки. Больше пространства, чтобы понять, что ты никуда не денешься.