Закулисье.

Глава 4. Допрос и дыра в никуда.

Меня повели, не говоря ни слова. Их движения были выверенными до миллиметра, экономичными, как у машин. Они не тратили лишнюю энергию даже на ебучую речь, на вопросы, на утешения. Я, все еще трясясь мелкой, предательской дрожью, как алкоголик в запое, плетясь за ними по этим бесконечным, давящим желтым коридорам, чувствовал себя последним, ни на что не годным говном. Спасение? Хуй там, в сказки верь. Из одной, примитивной, звериной ловушки я угодил прямиком в другую, просто более цивилизованную, технологичную, а оттого — еще более жуткую.

Они привели меня в помещение, которое с натяжкой, скрипя зубами, можно было назвать кабинетом. Тот же ебучий желтый цвет, пропитавший всё, как прокаженный, но здесь стоял грубый металлический стол, заваленный кипами бумаг с чертежами и схемами, похожими на бред сумасшедшего инженера, и пара таких же стульев — холодных, неудобных. Пахло озоном, смазкой и... жареной картошкой? Мои измученные, истосковавшиеся по нормальной еде надежды рухнули с противным хлюпаньем, когда я увидел, как один из них, тот что помолче, доедает что-то серое, липкое и безвкусно пахнущее из армейской миски.

Высокий, которого звали Сергей, сел напротив меня, отодвинув папку с надписью «Класс-Опасности: Критический». Двое других встали у выхода, небрежно, почти по-хулигански опустив руки на свои «блендеры». Но эта расслабленность была показной, натянутой, как струна. Каждый мускул в их телах был готов к взрыву. Я был под присмотром. Под прицелом.

— Итак, — Сергей достал блокнот. Бумажный, древний, потрепанный. Анахронизм. — Начнем с простого. Имя. Настоящее. То, что было ДО.

— Алексей, — выдохнул я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо.

—Откуда? — его взгляд был буравящим. — Не из этих коридоров. Чую. Откуда-то... сверху. Из стабильности.

Я попытался объяснить. Свой серый, пропитанный кислотным дождем город, свою убогую комнату-склеп, свой ебучий, дергающийся стул в вонючей подворотне. Он слушал, не перебивая, изредка делая пометки своим карандашом с согнутым грифелем. Потом пошли вопросы пострашнее. Глубокие, как нож в незажившую рану.

— Что ты видел до нас? Опиши все. Каждую мелочь. Звуки. Запахи. Изменения в геометрии. Искажения.

Я рассказал. Про бесконечную серую пустоту с мягким, жирным полом, про ослепительную белую вспышку, выжигающую сознание, про комнату с консервами и ножом, лежащим как приглашение к суициду. Когда я, запинаясь, упомянул про существо, которого они так спокойно назвали «Гончей», Сергей лишь кивнул, будто я сообщил о появлении таракана на кухне.

— Это одно из самых простых. Примитивное, агрессивное. Есть и похуже, — он посмотрел на меня так, будто я был мухой, которую вот-вот выпустят в паутину к паукам покрупнее. — Твои ощущения? Первые мысли, когда очнулись здесь?

Я сказал, что подумал, что это дурка. Потом — что, наконец, сдох. Сергей усмехнулся, коротко и беззвучно, уголок его рта дернулся вниз, а не вверх.

— Дурка... Близко. Очень. Только лечат здесь не от шизофрении, а от самой жизни. От надежды. А что до смерти... — он отложил блокнот, и его лицо стало каменным. — Здесь умирают по-настоящему. Навсегда. Без вариантов. Или... превращаются в нечто, что даже умирать не умеет. Вечно тянется, мучается.

Допрос длился, наверное, час. Они выжали из меня все соки, все подкорки, все потаенные страхи. Мои детские кошмары, унизительные отношения с начальством-кровососом, даже ебучие, бессвязные сны про падение. Чувствовалось, что они выискивают какую-то закономерность, единственный ключ, который я, сам того не ведая, мог принести с собой. В конце концов, Сергей откинулся на стуле, и тот противно заскрипел.

— Выводы, Алексей? Ты — аномалия. Случайный, дикий сбой. Ты не должен был здесь оказаться. Твои... вибрации, скажем так, не соответствуют стандартному частотному профилю Уровней. Ты как заноза, воткнутая в тело этого места. Гнойная, инородная. И тело это пытается тебя отторгнуть. Выдавить в небытие, в ближайшую черную дыру или перемолоть в фарш для своих нужд.

— Что... что со мной будет? — спросил я, уже почти не надеясь, чувствуя, как внутри все обрушивается.

—Мы попробуем тебя вернуть.

От этих простых, чудовищных слов у меня ёкнуло где-то глубоко в груди, защемило так, что перехватило дух. Возвращение. К моему вонючему, продавленному матрасу, к работе-каторге, к долгам, к этому пожирающему душу быту. К той, ебучей, серой, но до боли знакомой и предсказуемой реальности. Это вдруг показалось не просто раем, а единственным спасением.

— Технология... сырая, — предупредил тот, что стоял у двери, его голос прозвучал как скрежет металла. — Шансы, грубо говоря, 50/50.

— Или вернешься домой, к своему дерьмовому стулу и матрасу, или отправишься куда-то, откуда уже никто и ничто не возвращался, — без обиняков, с ледяной прямотой добавил Сергей. — Решать тебе. Оставаться здесь — это медленная, но гарантированная смерть. От голода, жажды, страха или лап этих тварей. Попытка — быстрая. Или спасение, или конец. Рулетка.

Я согласился. Не раздумывая. К хуям медленную, мучительную смерть в этом желтом аду. Лучше уж одним махом, одним рывком, даже если это прыжок в бездну.

Меня повели в другое помещение, больше похожее на машинное отделение какого-то старого, умирающего завода. Воздух здесь был густым от запаха машинного масла, ржавчины и чего-то едкого, химического. В центре, как алтарь безумного бога, стояла ажурная, сложная конструкция из ржавых труб, медных проводов и мигающих аритмично лампочек. От нее исходил едва слышный гул и пахло статическим электричеством, озоном и страхом, таким густым, что его можно было потрогать.

— Стоять здесь, — Сергей указал на металлический круг на полу, испещренный рунами и формулами. — И не двигаться. Что бы ты ни увидел, что бы ни услышал, что бы ни почувствовал. Не шагнуть в сторону. Не кричать. Не закрывать глаза. Понял?