Закулисье.

Глава 5. Безумие в розовых тонах.

Первый удар, тот, что обрушился на тебя сразу после перехода, пришелся не по телу, а по нервам. По мозгам. Воздух. Он был густой, неподвижный, сладкий и прогорклый одновременно, как от гремучей смеси испорченного мороженого, дешевой парфюмерии из ларька и пережженной проводки. Он впивался в слизистую, заставляя глаза слезиться, а в горле поднимался ком тошнотворной сладости. Я сделал первый, неуверенный шаг, и ботинок с противным, чмокающим звуком отлип от липкого, разноцветного пола, похожего на засохшую, запекшуюся лужицу от леденцов, смешанных с кровью.

Я огляделся, и мой разум, уже измотанный желтыми коридорами и механическими монстрами, сдался перед этим новым безумием. Это был хаос в его чистейшей, неразбавленной, концентрированной форме. Представьте себе бесконечный, прокуренный игровой зал из лихих девяностых, который поместили в блендер вместе с фабрикой игрушек и бродячим цирком, а потом всё это гремучее месиво вырвало неестественно яркой, ядовитой радугой. Стены, если их так можно было назвать, состояли из гигантских, хаотично движущихся, скрежещущих шестеренок, покрашенных в кислотные, невыносимые для глаза цвета. Между ними зияли провалы в абсолютную, бездонную черноту, откуда доносился навязчивый, диссонирующий, сбивающий с толку гул карусельной музыки. Она была везде — эта ебучая, примитивная мелодия, состоящая из трех назойливых нот, повторяющихся до тошноты, до безумия, до желания разбить собственный череп о стену.

Повсюду валялись обломки былого, ненастоящего «веселья»: куклы с выколотыми стеклянными глазами и неестественно широкими, прорезанными ножом улыбками; порванные плюшевые мишки, из которых сочилась бурая, маслянистая жижа; сломанные машинки с криво, судорожно вращающимися колесами. Под ногами постоянно хрустело конфетти, которое при ближайшем, отупляющем рассмотрении оказалось высохшими, раскрашенными кусочками... кожи. Да, я не ослышался и не бредил. Кожи. Человеческой? Не-человеческой? Какая, блять, разница.

А потом я их увидел. Монстров. Обитателей этого бесконечного, принудительного праздника живота.

Их было двое, и они копошились около чего-то, напоминавшего станок по производству воздушных шариков. Но шарики эти были не резиновые, не веселые. Они были бледные, полупрозрачные, словно из тонкой кишки, и внутри них что-то живое, алое и пульсирующее, медленно билось, как сердце. Существа были высокими, тощими до неуклюжести, с длинными, скрюченными, как у пауков, конечностями. Кожа их была натянута, как пергамент на барабане, и имела мерзкий, грязно-желтый, больной оттенок. Лиц не было. Вернее, они были, но состояли из одной-единственной, гигантской, растянутой до самых ушей улыбки, полной мелких, острых, игольчатых зубов. Из этой вечной, немой улыбки непрерывно, с противным бульканьем, капала липкая, тягучая слюна. Они не ходили, а скорее переваливались на своих костлявых, хрупких ногах, издавая мокрый, чавкающий звук, будто шлепали по грязи. Я мысленно, сразу, назвал их Ухмылки. Само собой.

Один из них что-то засунул в приемник станка — это было нечто маленькое и дергающееся. Механизм урча, захлебываясь, заработал, и из другого конца, с противным, свистящим звуком, вылез надутый, тугой шарик, и на нем, под тонкой пленкой, было отпечатано искаженное до неузнаваемости, застывшее в вечном крике лицо ребенка. Ухмылка радостно, судорожно затряслась, издавая звук, похожий на помесь смеха и предсмертного удушья, и потянулась к нему своими длинными, дрожащими пальцами с грязными, обломанными ногтями.

Меня затрясло. Это был не страх, а какая-то первобытная, животная омерзение, смешанная с леденящим душу, абсолютным, всепоглощающим ужасом. Я прижался к холодной, липкой, словно покрытой потом, стене, стараясь дышать как можно тише, превратившись в слух. Казалось, самый громкий звук во всей этой ебучей какофонии — это бешеный, панический стук моего собственного сердца, готового вырваться из груди и отскакивать, как тот самый мячик, по этому липкому полу.

Я начал медленно, очень медленно, миллиметр за миллиметром, пятиться, стараясь не наступить ни на одну из хрупко выглядящих, но наверняка смертоносных игрушек, валявшихся под ногами. Мой взгляд упал на надпись, выведенную на стене аэрозольным баллончиком, который, судя по цвету и запаху, содержал не краску, а что-то органическое, возможно, кровь. «УЛЫБАЙСЯ ИЛИ УМРИ!» — гласила она. И ниже, более мелким, торопливым почерком, будто писавший уже видел погоню: «ОНИ ЧУЮТ ПАНИКУ».

Черт. Черт. Черт. Я пытался, силясь, напрягая каждую мышцу лица, растянуть губы в нечто, напоминающее улыбку. Получалась гримаса, маска агонии. Лицо сводило болезненной судорогой. Это было самое жуткое, самое неестественное и унизительное, что я когда-либо делал.

И тут, по воле ебучего случая, я наступил на лапу механической собаки. Раздался оглушительно громкий, металлический, разрывающий уши лай, который на секунду перекрыл всю музыку уровня.

Сама музыка не остановилась. Но Ухмылки замерли. Их игольчатые, улыбающиеся головы повернулись в мою сторону с одним плавным, синхронным, неестественным движением. Пустые, лишенные глаз, но всевидящие улыбающиеся морды смотрели прямо на меня, сквозь меня. Они не видели меня глазами, но они почуяли. Поняли. Уловили запах страха.

Один из них издал тот самый, клокочущий, пузырящийся смех и указал на меня своим костлявым, дрожащим пальцем.

Всё. Конец. Пиздец.

Я больше не пытался быть тихим, не пытался улыбаться. Я рванул с места, как ошпаренный, как загнанный зверь, перепрыгивая через груды хлама, спотыкаясь о провода и тросы, которые тут же, словно змеи, оживали и пытались схватить меня за ноги, опутать, удержать. Воздух свистел в ушах, перекрывая на секунду тупую, неумолимую карусельную музыку. Я слышал за собой быстрые, чавкающие, шлепающие шаги. Они не бежали, они скользили, переваливались, но с ужасающей, несоответствующей их виду скоростью.