Закулисье.

Глава 6. Смертельные прятки.

Я замер, вжимаясь в шершавую, осыпающуюся поверхность грязно-зеленых обоев, впиваясь в них пальцами, будто пытаясь вцепиться в саму реальность. Тот самый, мягкий, мерзко шаркающий шаг послышался снова, теперь чуть левее, за стеной. Он не был похож на шаг существа из плоти и крови. Скорее, это был звук, будто кто-то волочит по запыленному ковру тяжелый, насквозь мокрый мешок, набитый костями и влажной глиной. Мое сердце колотилось где-то в районе горла, бешеными, аритмичными ударами, готовое вырваться наружу и покатиться по этому проклятому коридору. «НЕ ДВИГАЙСЯ. НЕ ДЫШИ». Завет, выцарапанный чьим-то отчаявшимся ногтем на штукатурке, стал моим единственным законом.

Я выполнял его с фанатизмом затравленного зверя. Я не дышал, затаив дыхание до огненной боли в легких, до звезд в глазах, и не двигался, вжавшись в стену, стараясь слиться с уродливым геометрическим узором обоев, превратиться в еще одну потрескавшуюся деталь этого прогнившего пейзажа. Шаги приблизились, проходя буквально в паре метров от меня, за поворотом коридора, и я снова не видел его, но кожей, костями, каждым нервным окончанием чувствовал — холодное, безжизненное, всепоглощающее присутствие, которое высасывало из пространства все звуки, все тепло, оставляя после себя лишь вакуум тишины и леденящий душу вакуум. Воздух наполнился запахом старой пыли, влажной, отклеивающейся штукатурки и чего-то еще... сладковатого, приторного и гнилостного, как разложившаяся, заплесневевшая клубника в мусорном ведре.

Шаги, наконец, стали удаляться, затихая в лабиринте идентичных коридоров. Я позволил себе сделать тихий, прерывистый, свистящий вдох, и адреналин, горький и знакомый, затуманил зрение. Мне нужно было понять правила этой ебучей, бесконечной игры. Просто сидеть в углу, как затравленный таракан, было медленным, верным самоубийством.

Я пополз, прижимаясь к плинтусу, вдоль стены, стараясь не издавать ни единого звука. Густой, давно немытый ковер поглощал шаги, но каждый шорох моей куртки, каждый скрип сустава казался мне оглушительным, как выстрел в тихом зале. Спустя пару десятков метров, в нише, где когда-то, наверное, стоял пожарный щит, я наткнулся на то, что искал и одновременно боялся найти. Лист бумаги, пожелтевший и потрепанный до состояния пергамента, был приколот к стене ржавым, толстым гвоздем, вбитым в штукатурку с какой-то древней, отчаянной силой. Надпись была сделана от руки, чернила в некоторых местах расплылись от влаги или, хрен знает, может, от слез.

ПРАВИЛА ВЫЖИВАНИЯ НА УРОВНЕ 0.5 «ПРЯТКИ»

1. ОНО ИЩЕТ. Ты — цель. Игра началась в момент твоего появления здесь. Она закончится только тогда, когда ОНО тебя найдет. Или когда закончится время.

2. ТЫ НЕ МОЖЕШЬ УКРЫТЬСЯ. Убежищ нет. Любая комната, любой шкаф, любая, даже самая темная ниша — лишь иллюзия укрытия. ОНО знает каждый сантиметр, каждую трещинку в этих коридорах. Оно — часть их.

3. ТЫ МОЖЕШЬ ОСТАНОВИТЬСЯ. Если ты не двигаешься и не издаешь звуков, ОНО может пройти мимо. Может. Но оно всегда вернется. Его терпение безгранично. Его внимание — вечно.

4. СВЕТ — ТВОЙ ВРАГ. Избегай хорошо освещенных участков. ОНО притягивается к источникам света, как мотылек к огню, как муха к трупному яду. Держись теней. Стань тенью.

5. ИГРА ДЛИТСЯ 12 ЧАСОВ. Если тебе удастся продержаться, ОНО уйдет. У тебя будет ровно 1 час, чтобы найти выход, прежде чем игра начнется снова. С новыми силами. С новой яростью.

6. НЕ СМОТРИ ЕМУ В ГЛАЗА. Если ты увидишь его лицо, игра для тебя закончена. Ты проиграл. Навсегда.

Внизу, уже другим, сбивчивым, нервным почерком, будто писавший торопился, услышав приближающиеся шаги, было дописано: «Оно не просто убивает. Оно стирает. Стирает память, след, саму возможность того, что ты когда-либо существовал. Никто не находит тех, кого оно нашло. Никогда. Ни в одном из Уровней».

Черт. Черт возьми. До самого низа, до черной, смолистой сердцевины ада. 12 часов. Целых 12 ебучих часов этой пыточной, медленной, изматывающей охоты, где ты — дичь, которая даже не знает, как выглядит охотник. Я посмотрел на свои часы — они, как ни странно, все еще шли, их тиканье было самым громким звуком в тишине. Было 14:00. Значит, до окончания игры, до условного спасения — полночь. Целая вечность.

Я пополз дальше, превратившись в слизняка, в тень, стараясь слиться с густыми, сиреневыми тенями, которые отбрасывали редкие, мерцающие, ненавистные лампы дневного света. Каждые несколько минут, с пугающей регулярностью, этот чертов, шаркающий шаг возобновлялся. То ближе, то дальше. Он никогда не спешил. Он был подобен часовому механизму, неумолимому, лишенному усталости, скуки или эмоций. Однажды, уже ближе к вечеру, он застал меня на полпути между двумя поворотами, на открытом, хорошо освещенном участке. Я прижался к стене, вжав голову в плечи, и замер, чувствуя, как по спине струится ледяной пот. Шаги подошли так близко, что я почувствовал, как воздух вокруг стал гуще, тяжелее и холоднее, будто его вымораживали. Я не видел его, но ощущал его взгляд, скользящий по стенам, по полу, по моей спине, взгляд, лишенный зрения, но всевидящий. Я не дышал. Сердце молотило по ребрам, словно отчаянно пытаясь вырваться из этой ловушки. Прошла вечность. Шаги медленно, нехотя, с каким-то почти разочарованным шуршанием, зашаркали прочь.

Это продолжалось часами. Бесконечными, растянутыми в мучительную пытку часами. Я превратился в автомат, в запрограммированную единицу выживания: несколько минут крадущегося, ползущего движения, долгое, мучительное замирание, прислушивание к каждому шороху, снова несколько минут движения. Я нашел еще одну полупустую бутылку миндальной воды в развалившемся, истлевшем ящике и выпил ее залпом, чувствуя, как горьковатая, странная жидкость хоть немного проясняет сознание, отгоняя нарастающую, липкую, как паутина, панику.

Время тянулось невыносимо медленно, как расплавленная смола. 18:00... 21:00... 23:00... Каждый час был похож на предыдущий, кроме одного — нарастающего, сжимающего сердце в ледяной комок напряжения. ОНО появлялось все чаще. Его маршруты, казалось, становились все более точными, будто оно, как паук, чувствующее вибрации паутины, постепенно сужало круг, отсекая все пути к отступлению.