Закулисье.

Глава 7. Из кошачьего ада в дырявый рай.

Время на Уровне Китти текло иначе. Оно не текло вовсе — оно стелилось, как густой, теплый сироп, оно висело в воздухе, таким же вязким и сладким, как тот самый воздух, насквозь пропитанный запахом парного молока и только что испеченной сдобной выпечки. Оно было тяжелым, как одеяло, и таким же удушающим. Не было ни дня, ни ночи, только вечное, теплое, пульсирующее желтое свечение самих пушистых стен, этот глобус утробного комфорта. Это место работало не как тюрьма, а как самый изощренный, медленный и потому самый эффективный наркотик. Сначала ты сидишь, сжавшись в комок в углу, сжимая в кармане до белизны костяшек пустую, помятую бутылку — последний уродливый сувенир из настоящего ада, и пытаешься соскрести с себя это липкое блаженство, пытаешься думать о побеге, о Сергее, о желтых коридорах, о вонючем матрасе — о чем угодно, лишь бы не поддаться.

А потом это ебучее, всепроникающее мурлыканье начинает заполнять тебя изнутри, как вода заполняет тонущий корабль. Оно не просто звук, это физическая вибрация, которая вытесняет страх, выжигает память, как раскаленный докрасна металл выжигает оспины на коже. Ты вспоминаешь уже не вонь своего провалившегося матраса и не перекошенное злобой лицо начальника-мудака, а тепло материнских рук, ту самую, мифическую безопасность под одеялом в раннем детстве, тот самый, возможно, никогда не существовавший момент абсолютного покоя и защищенности. И ты с ужасом понимаешь, что хочешь этого. По-настоящему. Хочешь забыться. Хочешь остаться. Хочешь, чтобы это стало твоим вечным сейчас.

Я боролся. Как последнее, отчаявшееся животное, загнанное в капкан, который пахнет раем. Я вонзал ногти в ладони, пока не выступала теплая, липкая кровь, чтобы болью, единственным честным ощущением, вернуть себя в реальность. Я ползал вдоль этих идеально круглых, бесшовных стен, впиваясь пальцами в бархатную поверхность, пытаясь нащупать хоть какую-то щель, проход, аномалию в этой безупречной, мягкой тюрьме. Но стены были безупречно гладкими, живыми и целостными, без единого шва, без намека на слабость. Выхода не было. Только Он. Китти.

Огромный, солнечный, пушистый идол, он иногда просыпался. Его глаза, огромные, круглые, янтарные и абсолютно пустые, как у сытого индюка, смотрели на меня без всякой мысли, без злобы, но с бесконечным, всепоглощающим, тупым довольством. Он медленно подходил, его мокрая, холодная мочка носа тыкалась в мою дрожащую руку, и мурлыканье усиливалось, становясь физически осязаемым, как вибрация в самой кости, в черепе, в каждом нервном окончании. И каждая клетка моего измученного тела, каждый инстинкт, кроме одного-единственного, кричали в унисон: «СДАЙСЯ! ОСТАНЬСЯ! БУДЬ СЧАСТЛИВ! ЗАБУДЬ!»

Но какой-то внутренний, прокопченный жизненным дерьмом стержень, та самая упрямая жилка, что не дала сдохнуть под забором в моем прошлом мире, не давала сломаться окончательно и здесь. Я цеплялся за обрывки памяти. Я помнил Сергея. Его усталое, небритое лицо. Его слова, сказанные с ледяной прямотой: «Здесь умирают по-настоящему. Навсегда. Или превращаются в нечто, что даже умирать не умеет...»

И однажды, в один из таких моментов отчаянного, ползучего обхода этого спящего божества, я наткнулся на то, что не вписывалось в идиллию. За его гигантской, свернувшейся калачиком спиной, в стене была едва заметная вмятина. Не дыра, нет, до идеала было далеко. Просто участок, где мягкий материал будто бы просел, стал темнее, бархат стерся, словно его много лет терли, скребли, пытались проломить.

Идея пришла мгновенно, отчаянная, бредовая и единственная. Отвлечь его. Подобно тому, как кидают палку собаке, чтобы пробежать мимо.

Я подполз к одной из гигантских подушек-лап и изо всех сил, до хруста в суставах, дернул за один из торчащих плюшевых когтей-кисточек. Подушка с глухим, мягким «буф» перевернулась. Кот лениво, медленно, приоткрыл один свой янтарный, пустой глаз. Щель раздражения. Я, чертыхаясь про себя, пополз к другому углу, схватил одну из игрушечных мышек и изо всех сил швырнул ее в противоположную сторону. Мышка, жалко подпрыгнув, мягко шлепнулась о пушистую стену.

Китти медленно, с грацией огромного, ленивого, но все же хищника, подняла голову. Ее пустые янтарные глаза лениво проводили игрушку до места падения. Мурлыканье, этот вечный саундтрек к моей капитуляции, на секунду прервалось, и в тишине прозвучал мой собственный, предательски громкий стук сердца. Она лениво, театрально потянулась, ее настоящие когти, размером с кухонный нож, на секунду вышли из мягких подушечек, блеснув в желтом свете, и она нехотя, вразвалочку, поплелась за своей «добычей».

Это был мой шанс. Единственный. Я рванул к той самой вмятине, скользя по мягкому полу. Вблизи она была больше похожа на потертость, на брак в божественной конструкции. Но когда я уперся в нее ладонями, я почувствовал — материал тут был тоньше, податливее. Горячим от ярости и отчаяния кулаком я начал бить в это место, в этот симптом несовершенства рая. Пушистая обшивка прогнулась, под ней оказался какой-то твердый, но хрупкий, словно гипс, слой. Он затрещал, и этот звук был самым прекрасным, что я слышал за все время пребывания здесь.

Китти, услышав чужеродный, резкий звук, обернулся. Его пустое довольство сменилось таким же пустым, но уже раздраженным, обезличенным любопытством. Он издал низкое, предупреждающее, похожее на скрежет «Мрррааау?» и сделал первый целенаправленный шаг ко мне. Лень исчезла.

Я долбил уже обоими кулаками, не чувствуя боли, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей потребности проломить эту хренову стену. Треск усиливался, превращался в сухой, дребезжащий хруст. Китти ускорился. Его мурлыканье стало громким, низкочастотным, похожим на рокот просыпающегося двигателя, и в нем не было уже ничего уютного.

И вот, с окончательным, разрывающим уши сухим хрустом, пушистая обшивка провалилась внутрь, обнажив дыру размером с тарелку. За ней была не другая мягкая стена, а... привычная, серая, грязная штукатурка и деревянные балки, пахнущие столетиями пыли, сырости и забвения. Настоящее! Чертово, уродливое, холодное, но до слез настоящее!