Закулисье.

Глава 8. Затишье, которое хуже бури.

«Земля Обетованная». Это громкое, пафосное название с самого начала звучало как пошлая, тупая насмешка, и с каждым днем, с каждой бесконечно тянущейся минутой, эта насмешка становилась все горше, впиваясь в мозг, как заноза. Первые дни, даже недели — я был тем самым зверем, который вырвался из капкана, перегрызая себе лапу. Я ел. Я пожирал консервы, не разбирая вкуса, забивая желудок до тошноты, будто мог наесться впрок на всю оставшуюся, черт знает какую, жизнь. Я пил миндальную воду литрами, словно эта горьковатая жидкость могла смыть из меня, как скрабом, всю ту липкую грязь, страх и пот, что накопились за время моего бесконечного, бессмысленного путешествия по кругам этого ада. Я спал на настоящей, хоть и скрипучей, провалившейся койке, нашел даже одеяло — грубое, пахнущее пылью, но настоящее. Я сменил свои вонючие, истлевшие лохмотья на прочный, серый, безликий рабочий комбинезон. У меня не сводил живот спазмами от голода и не пересыхало горло до кровавых трещин от жажды.

И вот тогда, когда эти базовые, животные инстинкты были, наконец, удовлетворены, наступила она. Тихая. Серая. Тягучая, как смола, и беспросветная, как бетонный пол этого ангара, хуета. Настоящая, клиническая депрессия.

Она не была похожа на ту, что глодала меня на поверхности, в той, прошлой жизни. Та была от быта, от унизительных долгов, от начальника-мудака, от ощущения, что жизнь — это конвейер, на котором ты — бракованная деталь. Она была хоть и ебучей, но понятной, осязаемой. А эта... Эта была экзистенциальной. Абсолютной. Она проникала в кости, в костный мозг, в самые извилины мозга, выжигая изнутри все остатки воли, все позывы к сопротивлению, оставляя после себя только вакуум.

В чем был, в пизду, смысл? В том, чтобы просыпаться в этом бесконечном ебучем ангаре, где искусственный, больной свет никогда не менялся, не тускнел и не ярчал? В том, чтобы есть эту безвкусную, хоть и питательную, тушенку из вечно холодной банки, стоя у стеллажа, как животное у кормушки? В том, чтобы просто... существовать? Я спасся от когтей Гончих, от методичного ужаса ОНО, от сладкого, растворяющего волю безумия Китти, для чего? Чтобы превратиться в овощ, в молчаливый, медленно гниющий заживо организм в самом безопасном, самом сытом углу ада.

Я начал ходить. Просто ходить, потому что лежать и смотреть в пушистый потолок своей клетки было еще невыносимее. Дни, недели, месяцы — все сливалось в одно бесконечное, монотонное, серое полотно, на котором не было ни узоров, ни красок. Я мог часами, в полном отупении, бродить между бесконечными стеллажами с консервами, механически трогать бутылки с водой, подниматься по шатким лестницам на второй ярус и смотреть в тусклую, поглощающую свет даль ангара, где в темноте терялись такие же, как я, потерянные, бесцельные души.

Иногда я встречал других. Их было немного, может, человек десять-пятнадцать на весь этот необъятный, гулкий склад. Мы пересекались взглядами в проходах между стеллажами. В глазах у всех, до единого, было одно и то же: усталая, выжженная пустота, густая апатия, приправленная легкой, уже привычной искоркой безумия. Разговоры, если они вообще завязывались, были вялыми, прерывистыми и бессмысленными, как шелест сухих листьев.

— Есть что новенького? — мог пробормотать я какому-нибудь обросшему, как медведь, мужику, который пялился в разобранный фонарик.

—Хуйня. Все та же хуйня, — он отвечал, не отрывая взгляда от микросхем. — На стеллаже 45-Б, с фасолью, там банки вздулись. Не бери, отравишься.

—Ага. Спасибо.

И на этом всё. Мы молча расходились, каждый в свою сторону безысходности. Не было ни злости, ни радости, ни даже простого, человеческого любопытства. Мы были призраками, обреченными вечно делить между собой это гигантское, бессмысленное продуктовое кладбище.

Я пробовал читать записи, оставленные предыдущими обитателями. В основном это были бесконечные, занудные списки припасов, схемы маршрутов по Уровню 4, предупреждения о редких, но все же встречающихся аномалиях — вроде «блуждающих теней», бестелесных и беззвучных, которые могли стащить у тебя из кармана последнюю зажигалку. Но ни в одной, блять, записи не было даже намека на ответ на главный, сводящий с ума вопрос: «Какого хуя мы здесь? И что, в пизду, делать дальше?»

Однажды я наткнулся на парня, немолодого уже, с потухшим взглядом, который сидел, прислонившись к стеллажу с водой, и просто смотрел в голую бетонную стену. Он сидел так, не двигаясь, наверное, уже несколько часов.

—Эй, — позвал я, просто чтобы нарушить давящую тишину, чтобы услышать хоть какой-то звук, кроме гула вентиляции.

Он медленно,с трудом, будто ржавые шестеренки поворачивались в его шее, повернул ко мне лицо. Его глаза были красными, не от слез, а от бессонницы и отчаяния.

—Третьего дня Романа не стало, — хрипло, без интонации, выдавил он.

—Кто такой Роман?

—Да так... Ходил тут. Рядом. Мы иногда, для хуевого разнообразия, в карты играли. На спички.

—И что? Ушел куда? На верхние уровни?

—Хуй его знает. Просто не вернулся с осмотра дальних складов. Может, тень какая нашла. Может, напоролся на тихую аномалию. А может, — он усмехнулся, коротко и абсолютно беззвучно, — может, он и есть тот самый счастливый ублюдок. Просто ушел в темноту и не захотел возвращаться. Вырвался.

Он снова уставился в стену, и его сознание, казалось, уплыло куда-то далеко. Я молча отошел. Мысль о том, что кто-то мог просто «не вернуться», не вызвала во мне ни страха, ни печали, ни даже любопытства. Лишь тупую, гнетущую, тошнотворную зависть. Может, он и правда нашел способ поставить точку. Нашел свой Истинный Выход.

Прошли недели. А может, и месяцы. Время здесь было резиновым, бесформенным, его невозможно было измерить ничем, кроме постепенного отупения. Я делал все то же самое, день за днем, как запрограммированный биоробот: просыпался, ел, бесцельно блуждал по ангару, спал. Иногда я ловил себя на том, что стою посоне прохода и смотрю на свои руки. Руки, которые когда-то держали штангу в спортзале, которые били в пушистую, обманчивую стену Китти, которые сейчас безвольно висели плетьми, ни на что не годные. Они казались мне чужими. Придатками к моему распадающемуся «я».