Закулисье.

Глава 9. Дорога в никуда, которая куда-то ведет.

Решение было принято. Оно не было озарением, не было порывом отваги или вспышкой надежды. Это было тихое, выстраданное, почти что самоубийственное решение утопленника, который на самой глубине, уже почти смирившись, в последний момент решил все же попробовать выплыть, даже если это означало снова наглотаться этой ебучей, соленой, ледяной воды, снова чувствовать, как горят легкие, и снова видеть над собой лишь бесконечную толщу.

«Земля Обетованная» внезапно, с кристальной, режущей ясностью, показалась мне не безопасной гаванью, а самой изощренной, самой жестокой пыткой во всем этом аду. Эти стеллажи, ломящиеся от еды, эти груды миндальной воды — все это было не спасением, а приманкой. Наживкой, чтобы ты остался, заглотнул ее, обмазался этим мнимым, сытым комфортом и сдох тихонько, без лишнего шума, превратившись в еще один безликий, молчаливый овощ, бродящий между консервами в ожидании конца, который никогда не наступит. Нет, уж хуй знает. Я выбирал другой конец. Либо я найду этот чертов, мифический Истинный Выход, либо мои кости, мои шрамы и мой истлевший рюкзак станут еще одним немым ориентиром, еще одной басней для тех, кто придет после. Предупреждением или приглашением.

Я не стал ни с кем прощаться. Что я мог им сказать? «Ребята, я пошел искать сказочный выход, о котором рассказал бомжеватый старикаш, помешанный на угольных рисунках»? Они бы посмотрели на меня с тем же пустым, выжженным взглядом и, возможно, из чувства странной, апатичной жалости, сунули бы в руки лишнюю банку тушенки — мол, бедняга, окончательно поехал крышей, пусть хоть поест в последний раз.

Я вышел за пределы основного освещенного ангара, туда, где аккуратные стеллажи сменялись зоной технических помещений, заваленных хламом, а затем — в классические, унылые, до боли знакомые коридоры Бэкрумс. С каждым шагом прочь от «Рая», прочь от этого гробового спокойствия, моя спина напрягалась все сильнее, будто между лопаток впивался ледяной штопор. Это был страх. Не острый, пронзительный, как при встрече с Гончей, не парализующий, леденящий душу, как при охоте ОНО. Это была тупая, ноющая, фоновая боль, въевшаяся в кости. Страх вернуться туда, откуда я с таким немыслимым трудом выбрался. Страх снова стать дичью. Осознанный, добровольный уход обратно в мясорубку.

Первые дни на пути вниз были относительно спокойными. Уровень 4, хоть и безопаснее многих, все же не был стерильным. Я пару раз видел вдалеке тех самых «блуждающих теней» — полупрозрачные, неосязаемые, беззвучные силуэты, которые скользили между стеллажами, как сгустки забытого воспоминания, не обращая на меня никакого внимания. Однажды я наткнулся на зону, где пол был липким и розовым, источал сладковатый, гнилостный запах, и мне пришлось обходить ее за несколько километров, теряя драгоценные часы. Но в целом, это было просто унылое, однообразное, душевно выхолощенное блуждание.

Но потом я начал спускаться по-настоящему. Через развалы стен, сложенные из груд битого бетона и искореженной арматуры. Через полуразрушенные вентиляционные шахты, где ржавые лестницы уходили в зловещий гулкий мрак. Через случайные, пьяные разломы в самой реальности, которые выглядели как дверь в спальне, ведущая в бетонную шахту, уходящую в никуда. Я возвращался в знакомый, настоящий ад. Сырые туннели, пахнущие плесенью, крысиным пометом и старым отчаянием. Бесконечные офисные коридоры с мерцающими, похоронными лампами дневного света. Залы, заваленные сломанной, неизвестного назначения техникой, из трещин в которой доносился навязчивый, бессвязный шепот.

С каждым новым уровнем страх менял свою окраску. Он становился более конкретным, осязаемым. Я ловил себя на том, что замираю у каждого угла, прислушиваясь уже не к шагам, а к тишине. Потому что иногда именно тишина, абсолютная, глубокая, была здесь самым страшным звуком. Она означала, что что-то выжидает. Затаилось. И ты следующий.

Я снова столкнулся с Гончими. Не с одной, а со стаей. Я отбивался, стреляя из найденного где-то в груде металлолома старого, ржавого пистолета, патроны к которому были на вес золота и отчаяния. Одна из тварей, пахнущая гниющим мясом и статикой, впилась мне клыками в плечо, прежде чем я размозжил ей голову прикладом, ощутив под сапогом хруст хитина и кости. Боль была огненной, знакомой, почти что... родной. Да, блять, вот оно, дерьмо, из которого я был слеплен. Моя настоящая стихия.

Я попал на уровень, где стены и пол были обшиты мягкими, пористыми панелями, издававшими тихий, убаюкивающий, монотонный гул. Здесь не было видимых угроз. Никого. Только этот гул. Через несколько часов я с леденящим душу ужасом начал понимать, что он вытягивает из тебя память. Я не мог вспомнить лицо своего начальника, Павла Андреевича. Я помнил, что он был, помнил звук его голоса, его залихватские усы, но сами черты его лица расплывались, как в густом тумане. Я бежал оттуда, с диким, немым криком выдирая себя из этого морока, сжимая в кулаке обрывок бумаги, на котором сгоряча, дрожащей рукой, вывел свое же собственное имя — «Алексей». На всякий, ебучий, случай. Чтобы не забыть и его.

Страх стал моим постоянным, верным спутником. Но это был уже не тот парализующий ужас новичка, что бьет по ногам. Это была холодная, знакомая, почти что родная гримаса мира, в котором я жил. Я научился слышать ложь в многообещающем шепоте стен, чувствовать смертельный подвох в неестественной, ломающей разум геометрии очередной комнаты. Я почти перестал спать. Дремал урывками, по пятнадцать-двадцать минут, всегда прижавшись спиной к самой прочной, самой монолитной стене, с ножом в одной руке и гранатой, снятой с пояса мертвого сталкера на одном из уровней, на коленях. «На всякий случай». Эти слова стали моим девизом. Моей молитвой.

Внутри меня все это время велась своя, тихая, изматывающая гражданская война. Одна часть, изможденная, циничная и до смерти уставшая, твердила, бубнила, как заевшая пластинка: «Кончай это, ублюдок. Вернись на склад. Ешь свою теплую тушенку, пей свою воду и сдохни с миром, как все. Эта агония — бессмысленна. Ты ничего не найдешь». Другая, та самая, последняя, упрямая сволочь, что когда-то заставила меня сесть на тот ебучий, дергающийся стул в подворотне, шептала, едва слышно, но неумолимо: «Иди. Иди до конца. Увидишь, что там. Хуже уже не будет. Не может быть».