Закулисье.

Глава 11. Возвращение. Не туда, где начал, а туда, где продолжил.

Первые дни после возвращения были самыми пиздецовыми, самыми раздробленными, самым настоящим похмельем от реальности. Мой организм, моя психика, все мое существо, вывернутое наизнанку многомесячным путешествием по аду, отказывалось принимать эту новую, старую жизнь. Я просыпался не от солнца или будильника, а от каждого скрипа за стеной, от гула лифта, от шума водопровода — звуков, которые любой нормальный человек даже не заметил бы. Я вжимался в матрас, в этот старый, но уже просто матрас, а не орудие пытки, и затаивал дыхание, всем телом, каждой клеткой ожидая услышать не скрип, а те самые, мерзкие, шаркающие шаги ОНО или тихий, влажный рык Гончей из соседней комнаты. Я не мог спать при полном свете — темнота за окном моей новой, нормальной квартиры казалась той самой, бэкрумсовской, густой, живой и готовой в любой момент породить из своих недр нечто ужасное, бесформенное и голодное. Но я не мог спать и в полной, абсолютной темноте — тогда меня, словно удавкой, душила старая, знакомая паника, поднимающаяся из самого подвала души. Моим спасением стал телик. Я включал его, как другие включают ночники, и он бубнил себе под нос до самого утра, показывая какие-то идиотские, до слез нелепые сериалы, ток-шоу и рекламу. И этот фоновый, искусственный, абсолютно земной гул был моим якорем. Он был... нормальным. Привычным. Пределом мечтаний, за которые я когда-то готов был отдать все.

Я ходил по своей новой, чистой, съемной конуре, как неприкаянный призрак, как заложник, не верящий в свое освобождение. Тот самый, роковой стул, на который я сел в подворотне, стоял в углу комнаты — я забрал его из старой квартиры, как сумасшедший талисман. Я смотрел на него с гремучей, противоречивой смесью лютой, физической ненависти и какого-то искривленного, почти мистического уважения. Этот простой, деревянный, немного шаткий кусок дерьма стал для меня вратами в абсолютный ад и... обратно? Я так до конца и не понял, что это было на самом деле. Но я больше не испытывал ни малейшего, даже подсознательного желания присесть на него. Он был памятником. Надгробием на могиле моего старого «я».

Артефакты из рюкзака я не выбросил. Я не мог. Они были единственными вещественными доказательствами, что я не окончательно свихнулся. Ваза с тем самым, неземным цветком простояла на подоконнике ровно неделю, прежде чем он окончательно завял, опустив свои сиреневые лепестки. Но вода в вазе, что поразительнее всего, оставалась кристально чистой, прозрачной, без малейшего признака позеленения или мути. Я выбросил увядший цветок, но продолжал машинально, по привычке, наливать в вазу свежую воду. Просто так. Без причины. Блокнот в кожаном переплете я положил в тумбочку у кровати. Иногда, обычно глубокой ночью, я брал его в руки, и в моей голове, словно далекое эхо, на секунду возникал яркий, почти осязаемый образ густого хвойного леса, запах свежей хвои и мха, ощущение прохладного ветра на коже — того леса, которого я в своей реальной, доБэкрумсовской жизни не видел лет, наверное, десять. Это было лучше, чем любое антидепрессантное говно, которое я мог бы купить в местной аптеке. Это был глоток чистого, незамутненного мира.

Восстановление было не про счастье, не про радость возвращения. Оно было про обустройство. Про методичное, пошаговое возведение новых стен, нового фундамента. Про то, чтобы заново, как ребенка, научиться жить в мире, где тебе не грозит быть съеденным, разорванным или растворенным в сладком безумии за то, что ты слишком громко чихнул или не так посмотрел на стену. Я заставил себя выйти на улицу. Силой. Первый раз я дошел только до угла своего дома, до ларька с сигаретами, и тут же, с сердцем, молотившим как отбойный молоток, вернулся обратно, потому что меня охватила дикая, животная паника от вида толпы, от этого моря незнакомых лиц. Эти люди... они не знали. Они не знали, что такое настоящий, беспримесный ужас. Они суетились, беспокоились о кредитах, о проблемах в отношениях, о политике, о курсе доллара. Их проблемы, их маленькие трагедии и комедии казались мне такими смешными, такими игрушечными, такими невероятно далекими.

Но я продолжал выходить. Каждый день. Как на работу. Я ставил себе цель: сегодня дойти до следующего перекрестка. Завтра — до супермаркета. Послезавтра — просто посидеть десять минут на скамейке в парке. Это была самая сложная битва в моей жизни — битва с собственным, искалеченным восприятием.

Я нашел свою старую работу. Вернее, меня нашел мой бывший начальник, Павел Андреевич. Он прислал смс, лаконичную и полную раздражения: «Алексеев, ты жив вообще? На работу когда? Или уволиться решил? Давай определись, я замену искать буду».

Я пришел. Контора не изменилась ни на йоту. Тот же удушливый запах дешевого растворимого кофе, пыли на лазерных принтерах и немытого пола. Тот же Павел Андреевич, краснорожий, самодовольный мудак, который начал орать на меня с самого порога своего кабинета, даже не предложив сесть.

— Где тебя, блять, носило все эти недели, а? Гулял, значит? Больничный не оформлял, предупреждений не брал! Увольняешься, что ли, по-хорошему? Так и скажи!

Я слушал его, стоя по стойке смирно, и чувствовал, как что-то во мне щелкает. Не злость. Не ярость, которую я так хорошо узнал в Бэкрумс. А... холодная, абсолютная отстраненность. Я смотрел на него, на этого раздувшегося от собственной мнимой значимости пигмея, размахивающего руками в своем убогом кабинетике, и видел не угрозу, не начальника, а жалкое, ничтожное существо, чей весь мир был ограничен стенами этого офиса, кварталом премий и страхом перед своим собственным руководством. Его крик был просто шумом. Фоновым гудением, таким же бессмысленным, как тот телик в моей комнате.

— Заткнись, — сказал я тихо, почти без интонации. Но в гробовой тишине кабинета, после его воплей, это прозвучало громче любого крика.

Он опешил. Его лицо из красного стало багровым. — Чего?! Ты мне что, сказал?!