Заложница, или Нижне-Волчанский синдром

Глава 4

Из-за переизбытка эмоций вторая половина дня показалась мне какой-то скомканной. На поляне стало суетно, все время подъезжали новые люди. Я сидела на поваленном дереве и мечтала оказаться дома, хотя и не вполне представляла, где находится мой дом. Ни батина квартира, ни съемная однушка брата, ни комната в чужом коттедже на берегу реки на это звание претендовать не могли. Дом – это там, где безопасно и где тебя ждут. Обоим критериям отвечало только Нижне-Волчанское отделение милиции, где наверняка уже знали об инциденте и не отказались бы выслушать показания свидетеля.

Потом про меня вспомнили, очень удивившись, что я все еще здесь. Вызвали машину. За рулем сидел невзлюбивший меня с первой встречи бородач, которого, как оказалось, звали Жорик. В той же машине на базу отправился Андрей, на этот раз устроившийся на заднем сиденье вместе со мной. Длинный рукав его рубашки был закатан до локтя, открывая успевшую пропитаться кровью повязку. Всю дорогу он просидел молча и неподвижно, закрыв глаза. Я украдкой посмотрела на его профиль – прямой нос, выступающая вперед нижняя губа, длинный подбородок, покрытый темным налетом щетины.

– Чего уставилась? – Губы Андрея дрогнули в легкой улыбке.

– Выглядишь неважно. Тебе бы не на базу, а в больницу. Ну-ка, посмотри на меня.

Так и есть, зрачки разного размера.

– Тошнит? В глазах двоится?

– Есть такое, – не стал он скрывать. Голос звучал устало.

– У тебя сотрясение.

Дядя Лёша заставлял всех подопечных зубрить первые признаки сотрясения, разрыва сухожилий и защемления нервов. Потому как хорошо знал своих учеников и подозревал, что драться им придется не только в спортзале.

– У нас есть врачи.

Я думала, нас довезут до парковки у коттеджа, но Жорик проехал мимо, углубившись на территорию базы. Миновал бассейн со стеклянным куполом, закрытый тир и спортзал, остановился у одноэтажного кирпичного здания с решетками на окнах. На крыльце появились две женщины в бледно-зеленых халатах, и нас с Андреем сразу же развели по разным кабинетам. Дальше меня долго щупал и мял травматолог, светил фонариком в глаза, задавал каверзные вопросы. Мне даже сделали рентген, услышав жалобы на боль в груди, но ни переломов, ни трещин в ребрах не обнаружили, констатировав простой ушиб. Из лазарета, правда, не отпустили, а заставили выпить таблетку успокоительного и отправили ночевать в отдельную палату.

Палата мне понравилась. Это была небольшая светлая комната с одноместной койкой, заправленной хрустящим от чистоты постельным бельем. В детстве мне приходилось лежать в нашей городской больнице с отравлением. До сих пор не могу забыть матрас в пятнах, панцирную сетку под ним и желтую от старости простыню. А уж какой там был туалет… Правда, сидеть в нем было познавательно: стенки кабинок снизу доверху покрывала переписка скучающих пациентов, в основном про врачей, работу столовой и поставленные диагнозы. Короче, социальная сеть до того, как это стало мейнстримом.

То ли из-за выпитой таблетки, то ли из-за усталости, но сутки для меня на этом закончились.

***

Когда я открыла глаза в следующий раз, часы на стене показывали полдень. Судя по яркому свету, пробивавшемуся в палату сквозь шторы, полдень следующего дня. Чувствовала я себя хорошо, только голова немного побаливала. Было приятно лежать на чистой простыне, еще немного пахнущей стиральным порошком, и безо всяких мыслей смотреть в потолок. Интересно, какой сегодня день? Наверное, суббота. Дни недели перемешались, утратив смысл. А еще недавно наступление пятницы казалось таким важным – в этот день должны были выдать остаток зарплаты за июль.

– Эй, соня, вставать собираешься?

Это был голос Глеба. Я улыбнулась.

– Я не сплю, заходи!

Глеб Николаевич зашел в палату, аккуратно прикрыв за собой дверь. Сегодня на нем были простой черный свитер и серо-коричневые брюки с накладными карманами, вроде тактических. Одной рукой он сжимал под мышкой знакомый ноутбук, в другой держал картонный стаканчик.

– Опять ноут не работает?

– Нет, все в порядке. Я хотел поговорить о другом. Ты как себя чувствуешь?

– Хорошо. – Я приподнялась, подложив под спину подушку. Глеб подтянул за подлокотник стоявшее в углу кресло и сел, разложив на коленях ноутбук.

– Держи, это куриный бульон. Пей до дна. – Он протянул стаканчик и поднял крышку ноута, развернув его так, чтобы на экран не падал свет от окна. – Тебе хорошо видно?

– Подвинь еще немного. Вот так, ага. – Теплый картон приятно согревал руки. Я сделала первый глоток. Вкусно, хотя лучше бы это был кофе с сахаром и молоком.

С экрана на меня смотрел незнакомый мужик – лет пятидесяти-шестидесяти, с большими залысинами надо лбом и сильно скошенным подбородком. Глазки у него были маленькими и цепкими, а приподнятые уголки рта придавали лицу непередаваемо гнусное выражение.

– Видела его когда-нибудь? – Глеб щелкнул мышкой и открыл следующую фотографию. Тот же мужик стоял вполоборота, прижимая к уху черный айфон.

Я помотала головой.

– Нет, не знаю такого. А должна?

– Это Борис Прилепченко, он в восьмидесятых был директором вашего «Нижне-Волчанского завода». Когда началась перестройка, быстро сообразил, куда ветер дует, и сумел его приватизировать. И ладно бы что-то дельное начал производить. Так всех сократил, распродал оборудование и сдал цеха в аренду. Там потом шесть лет спортивные костюмы шили. Это на заводе, где при союзе делали микроскопы на экспорт. В конце девяностых Прилепченко права на завод потерял. Что было дальше, знаешь?

– Знаю, читала в газете. – Я наклонилась поближе к ноутбуку, вглядываясь в крысиные глазки бывшего директора. – Новый владелец мухлевал с налогами, его хотели арестовать, он сбежал за границу. Но перед этим успел продать завод тебе, только сделку объявили недействительной.

– Правильно. Теперь Прилепченко строит из себя жертву беспредела, хотя сам получил завод, можно сказать, путем того же рейдерского захвата, только не у частного лица, а у государства. Сейчас завод обеспечивает треть рабочих мест в твоем городе. Если он достанется Прилепченко, тот снова все развалит, и город захлестнет волна безработицы и нищеты.