Заложница Красного Султана

Глава 1. Свадебный отряд

Дорога к жениху оказалась длиннее, чем Леонор представляла в те дни, когда ещё сидела у окна в отцовском доме и вышивала на тонком полотне герб, который вскоре должна была носить рядом со своим именем. Тогда ей казалось, что путь будет измеряться только милями, ночлегами, сменой лошадей и числом молитв, прочитанных в дорожной тряске. Теперь же, когда караван уже третий день тянулся по каменистым дорогам Андалусии, среди выжженных солнцем склонов, серебристых олив и тёмных пятен кипарисов, Леонор понимала: дорога измерялась не расстоянием. Она измерялась тем, сколько раз человек успевал проститься с прежней жизнью, прежде чем новая ещё успевала начаться.

Её везли не как пленницу. Напротив, всё было устроено с подобающей честью. Впереди ехали двое всадников с копьями, за ними — старший из сопровождавших её родственников, дон Родриго де Асторга, двоюродный брат её покойной матери, человек сухой, набожный и всегда уверенный в том, что Господь особенно любит порядок. За доном Родриго следовал капеллан, отец Мартин, низко опустивший голову под широкими полями шляпы; он дремал в седле, но при каждом толчке просыпался и торопливо прижимал к груди кожаный футляр с дорожным требником. Потом ехала повозка с сундуками, где лежали платья, бельё, подарки для жениха, серебряный пояс, два кубка с гербом Асторга и тонкая парча, которую Леонор ни разу не выбирала сама. За повозкой, в окружении двух служанок и вооружённых людей, ехала она — будущая жена дона Альваро де Мендосы, человека, которого видела лишь однажды, на расстоянии, в зале, полном свидетелей, свечей и чужих голосов.

Свадебным отрядом это называли только из вежливости. Веселья в нём не было. Не было песен, которыми в родных землях провожали невесту, не было девичьего смеха, не было братьев, которые шутили бы о новом доме и тайком смахивали слёзы. Всё происходило чинно, правильно, почти торжественно, и от этой правильности Леонор становилось холоднее, чем от горного ветра, иногда налетавшего с северных склонов.

На ней было дорожное платье из плотной тёмно-синей шерсти, скромное, но дорогое. Волосы скрывала белая вуаль, закреплённая серебряной булавкой, а на груди под плащом лежал маленький крест, принадлежавший её матери. Этот крест Леонор касалась всякий раз, когда дон Родриго заводил речь о чести рода, будущей пользе брака и милости, оказанной ей судьбой. Ей полагалось благодарить Бога за хороший союз. Ей полагалось помнить, что дочь дворянского дома принадлежит не только себе. Ей полагалось радоваться, что её не отправляют в монастырь, не оставляют без приданого и не отдают за старика, который ищет молодую жену ради наследников.

Все эти слова были разумны. Именно поэтому от них хотелось кричать.

— Сеньорита снова молчит, — тихо сказала донья Инес, ехавшая рядом на спокойной гнедой мулете.

Донья Инес была дуэньей Леонор с того времени, когда та ещё путала молитвы, боялась грозы и верила, что мать обязательно выздоровеет, если поставить к её постели достаточно свечей. С годами лицо Инес стало узким и строгим, но глаза остались внимательными. Она одна умела говорить с Леонор так, будто та была не драгоценным сосудом, который нужно довезти без трещин, а живым человеком.

Леонор посмотрела на дорогу впереди. Камни там выступали из земли, как старые кости. Над склонами поднималось горячее марево, хотя день уже начал клониться к вечеру.

— Я думаю, — ответила она.

— Это я заметила, дитя. Ты думаешь с самого утра, и лошадь твоя уже, кажется, устала от твоих мыслей больше, чем от дороги.

Леонор почти улыбнулась, но улыбка не задержалась на губах.

— Дон Родриго сказал бы, что женщине перед свадьбой полезнее молиться, чем думать.

— Дон Родриго много чего сказал бы, — сухо заметила Инес, бросив взгляд вперёд, где родственник Леонор о чём-то говорил с одним из воинов. — Но Господь дал женщинам разум не затем, чтобы они пользовались им только при выборе ниток для вышивки.

— Осторожнее, донья Инес. Если отец Мартин услышит, он назначит вам покаяние.

— Отец Мартин сначала должен проснуться.

На этот раз Леонор всё же улыбнулась. Капеллан действительно снова клевал носом, покачиваясь в седле с таким видом, будто во сне продолжал вести спор с каким-нибудь еретиком и уже почти одержал победу. Но улыбка быстро погасла. Дорога уходила вверх, к узкому проходу между каменными склонами, и чем ближе они подъезжали к перевалу, тем тревожнее становились охранники. Они чаще оглядывались, держали руки ближе к оружию, а один из всадников уже дважды ездил вперёд и возвращался, ничего не докладывая вслух.

— Ты боишься мавров? — спросила Инес после долгого молчания.

Вопрос прозвучал негромко, почти буднично, но Леонор почувствовала, как внутри у неё что-то сжалось. Этим словом в последние месяцы пугали всех: детей, женщин, слуг, даже мужчин, когда те не хотели признавать собственного страха. Мавры были в рассказах чёрными тенями за стенами крепостей, налётчиками из гор, неверными, которые молились не Христу, воинами последней Гранады, всё ещё не желавшей склонить голову перед королём Фердинандом и королевой Изабеллой. О них говорили за ужином, перед сном, в церкви, у колодцев, в письмах. И всегда так, будто за этим словом не было лиц, имён, матерей, сыновей и домов, а только угроза.

— Я боюсь не их, — сказала Леонор.

Инес повернула к ней голову.

— Тогда чего?

Леонор провела пальцами по поводьям. Кожа была тёплой от солнца и гладкой от долгого употребления.

— Жизни, в которой всё уже решено, — сказала она наконец. — Дома мне говорили, что меня берегут. Что берегут мою честь, моё имя, моё будущее. Но когда пришло время решать, где будет это будущее, никто не спросил, хочу ли я его. Все говорили так, будто я уже согласилась, просто ещё не успела произнести слова.

Инес долго молчала. Снизу донёсся скрип колеса, потом приглушённое ругательство возницы: повозка наскочила на камень, сундуки внутри глухо ударились друг о друга. Один из воинов обернулся, недовольно посмотрел на женщин, словно само их присутствие утяжеляло дорогу.