Заложница перемирия

Глава 1. Клетка

Ливень хлестал по крыше внедорожника с таким остервенением, словно сама природа пыталась предупредить меня: разворачивайся, дура.

Я не разворачивалась.

Сидела на заднем сиденье, зажатая между отцом и его начальником службы безопасности — дядей Колей, который с детства учил меня стрелять из «ПМ», а теперь вез сдавать в аренду чужому человеку.

— Ксюшенька, — отец накрыл мою ладонь своей, и я едва не дернулась от неожиданности. Он не прикасался ко мне годами. — Ты же понимаешь, это временно. Год — и ты снова дома. Ради семьи, дочка. Ради всех нас.

Я посмотрела на его руку — холеную, с идеальным маникюром, тяжелым перстнем на мизинце. Семейный герб Ладыгиных. Отец носил его, даже когда подписывал бумаги о том, что я проведу ближайший год в логове человека, которого он называл «безродным выскочкой».

— Конечно, папа, — мой голос прозвучал ровно, почти ласково. За двадцать два года я научилась играть роль послушной дочери так же хорошо, как научилась дышать. — Я все понимаю.

В зеркале заднего вида мелькнул взгляд дяди Коли — быстрый, жалостливый. Он-то знал правду. Знал, что отец не просто «договорился о перемирии», а сбагрил меня, как бракованный товар, получив за это долю в порту и возможность избавиться от дочери, которая никогда не вписывалась в его планы. Дочь, которая лепила горшки в подвале, вместо того чтобы учиться «семейному делу».

Я сжала пальцами внутреннюю сторону запястья — привычный жест, который выдавал мою ложь. Потом одернула рукав толстовки, пряча предательское движение.

— Вот и умница, — отец убрал ладонь и отвернулся к окну, теряя ко мне интерес ровно в тот момент, когда спектакль был сыгран. — Смолин, конечно, мразь, но слово держит. Если сказал, что не тронет, — не тронет.

Дядя Коля тихо хмыкнул. Я сделала вид, что не заметила.

Особняк вынырнул из дождя внезапно — трехэтажная громадина из серого камня и стекла, больше похожая на крепость, чем на жилой дом. Высокий забор с колючей проволокой поверху, камеры на каждом углу, двое охранников у ворот с автоматами наперевес. Они даже не проверяли документы — просто открыли ворота, когда наша машина подъехала. Нас ждали.

— Гостеприимно, — пробормотала я, разглядывая камеру, которая повернулась вслед за автомобилем. — Как в «Молчании ягнят».

Дядя Коля фыркнул, прикрывая рот кулаком. Отец бросил на меня недовольный взгляд.

— Ксюша, будь серьезнее.

— Я серьезнее некуда, папа. Меня везут в клетку, я шучу про каннибалов. По-моему, это очень по-взрослому.

Отец закатил глаза — жест, который я унаследовала от него генетически, — и больше не проронил ни слова, пока машина не остановилась перед массивной дубовой дверью.

Дождь барабанил по зонту, который дядя Коля держал над моей головой, пока я выбиралась из салона. Отец уже шагал к двери, не оглядываясь, его пиджак от Армани промок за секунду, но ему было плевать. Он спешил. Спешил сдать дочь и вернуться в свой мир, где я была лишь досадной помехой.

Я задержалась на мгновение, вдыхая холодный воздух, пахнущий мокрой землей и хвоей. Где-то в глубине дома зажглось окно на втором этаже — желтый прямоугольник света в серой пелене дождя. Я подумала: интересно, он сейчас смотрит на меня?

И тут же одернула себя. Какая разница.

Внутри особняк оказался именно таким, каким я его представляла: холодным, дорогим и абсолютно бездушным. Мраморные полы, высокие потолки, минимум мебели, максимум пустого пространства. Ни одной личной вещи. Ни одной фотографии. Как будто здесь никто не жил, а только существовал.

И посреди этого механического великолепия стоял он.

Федор Смолин.

Я видела его фотографии в отцовских досье — размытые кадры с камер наблюдения, официальные снимки с каких-то благотворительных приемов, куда он ходил отмывать репутацию. Но фотографии не передавали и десятой доли того, чем он был в реальности.

Высокий. Господи, какой же он высокий. Я со своими метр шестьдесят пять чувствовала себя лилипутом рядом с Гулливером. Широкие плечи, тяжелая челюсть, темные волосы, зачесанные назад и открывающие высокий лоб. Серые глаза — не теплые, не холодные, а просто... никакие. Как сталь. Как лезвие ножа.

Он стоял, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на нас с выражением легкой скуки. Как будто мы были курьерами, доставившими неинтересную посылку.

— Ладыгин, — его голос оказался ниже, чем я ожидала. С хрипотцой, словно он только что проснулся или много курил. Хотя сигаретами от него не пахло. От него вообще ничем не пахло — ни одеколоном, ни сигаретами, ни человеком. — Пунктуален. Приятно удивлен.

Отец натянул улыбку — ту самую, которой он очаровывал партнеров перед тем, как всадить им нож в спину.

— Федор Дмитриевич. Рад, что мы смогли договориться. Это моя дочь, Оксана.

Я почувствовала, как отец легонько подтолкнул меня в спину — иди, девочка, покажи товар лицом.

Я сделала шаг вперед. И еще один. Мокрые кроссовки противно скрипнули по мрамору.

— Ксю, — поправила я, сама не зная зачем. — Оксану только папа использует, когда хочет казаться строгим. А я Ксю. Или Ксюша, если вы вдруг решите, что мы подружимся.

Тишина. Такая густая, что ее можно было резать ножом.

Отец за моей спиной, кажется, перестал дышать. Дядя Коля издал звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок.

Федор Смолин моргнул. Всего один раз — медленно, как ящерица. Потом его взгляд скользнул по мне: с головы до ног и обратно. Я почувствовала себя под сканером в аэропорту — просвеченной, разобранной на молекулы и признанной... не опасной? не интересной? Я не могла понять.

— Ксю, — повторил он, и мое имя в его рту прозвучало как-то... неправильно. Словно он пробовал его на вкус и еще не решил, нравится ли. — Запомню.

Отец тут же воспользовался паузой, чтобы взять ситуацию под контроль:

— Мы обсудили условия, Федор Дмитриевич. Ксюша будет жить здесь год. Вы обеспечиваете ей безопасность и комфорт, она не покидает территорию без вашего ведома. Взамен — мир между нашими семьями и та доля в порту, о которой мы договаривались.