Заложница Узурпатора

Глава первая. За стеной

Из домовой книги Обители. Раздел «О содержании воспитанницы его светлости».

За пределы отведённого крыла воспитаннице выходить не дозволяется ни под каким предлогом. Прислуге говорить с нею лишь по нужде и лишь о деле. Лица её никому не являть, изображений не писать, имени в письмах не поминать. Тепло в покоях держать скупо. Всякое послабление почитать за течь и доносить немедля.

Стену она перешла в час, когда меняется стража, — не потому, что была смела, а потому, что была терпелива, а терпению её научили лучше всего на свете.

Четыре зимы она приглядывалась к этому часу. Знала, что западная башня в пересмену остаётся без глаза на семь, много восемь ударов сердца; знала, какому служке заплатить, чтобы забыл запереть нижнюю дверцу у ледника; знала, что снег в такую ночь идёт медленный, крупный, без ветра, и что медленный снег глушит шаги лучше всякого умысла. Всё это она собирала по крохам не один год — как собирают не побег, а самую мысль о побеге, боясь произнести её даже трещине на потолке. И вот теперь мысль сделалась дверцей, дверца — переулком, переулок вывел её к пролому в старой ограде за ледником, — и Селена, подобрав грубый серый подол чужого плаща, впервые в жизни ступила туда, куда ей запрещено было даже глядеть.

Город обрушился на неё сверху прежде, чем открылся вширь.

Она вышла из тени стены — и задрала голову, и на миг забыла, зачем пришла. Над нею вставала Тенебрия. Не то раздельное, полосой в ладонь, небо, которое она знала всю жизнь, а весь город разом, огромный, чёрный, вздыбленный к тучам, — башня на башне, шпиль над шпилем, глухие громады соборов, каменные мосты, переброшенные с крыши на крышу поверх улиц, колокольни, утыканные шипами так, что ни одна птица не села бы, и надо всем, на самой высокой скале, — цитадель Ордена, серая, как замёрзший кулак, с которой она только что сошла и на которую теперь глядела снаружи, снизу, глазами того, кому там не место. Город был выстроен не для людей — для того, чтобы люди чувствовали себя малыми. Он давил. Он молился камнем в чёрное небо, и молитва его была холодной и грозной, и снег ложился на его шпили, не тая, и от этой громады у Селены впервые за всю дорогу ёкнуло под рёбрами: так вот что он такое, мой дом, если смотреть на него, стоя на земле, а не глядя из его нутра.

А внизу, у подножия всей этой каменной вечности, копошилась жизнь.

Торговая площадь открылась ей за поворотом вся разом, как открывается вода тому, кто всю жизнь знал один колодец.

Она остановилась на краю, прижавшись к стылой стене, оглушённая. Она читала об этом — ей показывали на картах, где в городе торг, объясняли, как берут и дают, по какой цене идёт зимою фураж, — она знала о рынке всё, чему можно научить по книге, и ничего из того, чему книга научить не может. Что он кричит. Что он смердит и благоухает разом. Что он пёстрый до рези в глазах.

Под серым небом, под чёрными громадами, на утоптанном грязном снегу кипела ярмарка, и была она так густа, так набита людьми, тканями, скотиной, звуком и цветом, что Селена, привыкшая к серому, к скупому, к вымороженно-чистому, стояла и не могла охватить её глазом. Лавки лепились одна к другой под полосатыми навесами, провисшими от снега; между ними ходили, толкались, торговались, бранились, хохотали. Мясник в переднике, буром от старой крови, рубил на колоде тушу, и пар шёл от парного мяса, и рядом висели на крючьях ощипанные гуси, зайцы, свиные бока. Рыбный ряд смердел на всю площадь мёрзлой треской и живым, ещё бьющимся в бочках карпом. Пряничник зазывал нараспев. Горшечник стучал по своим горшкам, показывая, что не треснуты. Баба продавала связки лука и связки чеснока, и связки чего-то сушёного, красного, жгучего, каких Селена и названий не знала. Меняла звенел монетой за решёткой. Точильщик крутил своё колесо, и от колеса летели искры — живые, весёлые искры, на которые никто не крестился, потому что это был не тот огонь. Бродячий кукольник поднимал над толпой размалёванных деревянных чертей, и дети визжали от восторга и ужаса. Где-то пиликала скрипка, и под неё, прямо в снегу, приплясывал калека на одной ноге, тряся шапкой. Пахло навозом, дымом, горячим воском, жареным луком, кислой брагой, мокрой овчиной, ладаном из ближней часовни и живым человеческим духом множества немытых, мёрзнущих, торгующихся, живых тел.

Живым. Вот слово, которого ей не хватало всю жизнь. Мир за стеной был живым, а мир за её спиной — нет, и разница между ними была так велика и так проста, что Селена, стоя у стены, впервые за много лет почувствовала, как к горлу поднимается то тёплое, запретное, которое она умела глотать лучше, чем дышать. Она сглотнула и его. Но не сразу.

И был у этой живой, пёстрой, шумной ярмарки другой лик, и Селена, приглядевшись, увидела и его, потому что её приучили видеть то, что прячут.

Между сытыми рядами жалась нищета. У церковной паперти сидели в снегу увечные — безногие, безрукие, слепые, с гнойными глазами, — и тянули култышки, и никто не подавал, потому что подавать было некому, все были небогаты, все мёрзли. Мать с серым лицом качала у груди свёрток, и по тому, как она его качала, Селена холодно, зная эту арифметику, поняла, что качать уже некого. У помоста в углу площади толпа была гуще и веселее прочих, и Селена, подойдя ближе, увидела, отчего веселье: на помосте, в колодках, стоял человек — купец, судя по добротной, изодранной теперь одежде, — и у ног его прибита была доска с надписью «ЛГАЛ ПРИ ВЕСАХ», и толпа кидала в него мёрзлым навозом и гнилью, и хохотала, и он не мог уклониться, потому что голова и руки его торчали из дерева, и лицо у него было в крови и в дерьме, и он больше не кричал, а только жмурился при каждом броске. А поодаль стояли двое в серых плащах, глухих, без герба, и смотрели на потеху равнодушно, как смотрят пастухи на стадо, — и толпа веселилась и косилась на них, и веселилась пуще именно оттого, что они смотрели: страх всегда веселится громче, когда за ним наблюдают.