Заложница в собственной книге

Пролог

Солнце било в глаза даже сквозь закрытые веки — настойчиво, зло, будто кто-то специально направил лампу в лицо. Я застонала и попыталась натянуть одеяло на голову, но ткань оказалась слишком тонкой, а свет — слишком сильным. В голове пульсировал вопрос.

«Что это за ужасный свет? Я что зря выкинула деньги за шторы с блэк-аутом?» —вслух вырвалось лишь нечленораздельное мычание. Руки нащупали край одеяла — прохладная гладкая ткань, незнакомая, пахнущая чем-то цветочным. Я натянула его на голову, пытаясь спрятаться от солнца, но оно лезло в глаза даже сквозь ткань.

Я застонала громче, повернулась на бок, и в этот момент где-то в углу зрения мелькнула полупрозрачная вкладка. Я проморгалась, думая, что это игра света, но вкладка не исчезла. Она висела в воздухе, чуть мерцая, и на ней было написано:

Добро пожаловать в мир Тэра, пользователь.
Ваше тело адаптировано. Система активирована.

Я решила, что это сон и закрыла глаза рукой, надеясь снова попасть в объятия Морфея. А вкладка быстро пропала.

Но долго спать мне сегодня не дали. Я услышала щелчок дверной ручки, а затем красивый, глубокий мужской голос произнёс:

— Доченька, это папа. Вставай, а то пропустишь завтрак.

Меня передёрнуло. Внутри будто ударило током. Я попыталась скатиться с кровати, спрятаться за ней, лишь бы между мной и отцом оказалась хоть какая-то преграда.

Потому что отца я боялась многие годы. Даже став взрослой. Даже переехав в другую квартиру.

«Как? Откуда у него ключи от квартиры? Мать дала, что ли? Почему я не услышала, как открылась входная дверь? Где моя перцовка, в конце концов?!»

Сейчас сидя на полу, дрожащими руками, пальцы совсем не слушаются, я тяну на себя одеяло, закутываясь в него. Не знаю, что делать, мысли пытаются.

— Дочка? Что с тобой? Ты упала? — голос стал взволнованным.

— Н-не подходи! Я… я…

Я старательно кутаюсь в одеяло, спиной отползая назад, к стене. Пытаюсь залезть под кровать, чтобы спрятаться с головой. Сердце колотится где-то в горле, дыхание сбивается.

Совершенно не замечаю ничего вокруг. Ни цвета стен, ни мебели, ни света из окон. Только страх. Многолетний, въевшийся в кожу страх, который сильнее любого довода рассудка.

— Лия… — грустно сказал мужчина.

Он опускается на колени. Одеяло сползает с моих глаз, и я успеваю увидеть длинные белоснежные волосы, как у братика, и длинные пальцы, тянущиеся ко мне. Медленно, боясь спугнуть.

«Лия? Что? Не Лена? Даже не Юля? Лия? Какая Лия? Мне послышалось… Наверное.»

Я перевожу глаза, полные слёз и ужаса, в сторону говорящего. И замираю.

Передо мной на коленях сидит не мой отец.

А очень красивый мужчина. Чуть старше меня — ему явно не больше тридцати. Белоснежные волосы падают на плечи, пряди чуть вьются на концах. Точеные скулы. Пухлые малинового оттенка губы, сейчас сжатые в мягкой тревоге. И глаза — невозможные, фиолетовые, с густыми светлыми ресницами. В них я тону, как в омуте.

Он что-то говорит, но я не слышу. Смотрю, как шевелятся его губы, как двигаются его брови — он хмурится, потом снова разглаживает лоб.

«Настоящий. Живой. Слишком красивый, чтобы быть реальным», — проплывают фоново мысли в голове.

Потом я чувствую, как моих рук мягко касаются. Его пальцы — тёплые, осторожные — обхватывают мои плечи поверх одеяла.

— А? — вырывается у меня.

— Лия, что с тобой? Это я, папа. Что случилось? Ты всегда всё можешь мне рассказать.

Его взгляд — взволнованный, почти молящий. Голос — мягкий, как шёлк, по которому провели рукой. Никакой угрозы. Никакой злости. Только боль и тревога.

«Папа? Пха-ха-ха-ха-ха!»

Я смеюсь. Горько, нервно, с надрывом. Смеюсь над этой дурацкой фразой, что я могу всё рассказать своему отцу.

«Папе? Всё? Рассказать? Ага, ну-ну. Вам, может, и можно, но уж точно не моему отцу.»

Смех застревает в горле, потому что я вдруг понимаю — он просто смотрит и ждёт. Не злится. Не угрожает. Ждёт.

— Лия? Может, сядем на кровать и поговорим?

Он протягивает мне руку. Ладонь открыта, пальцы чуть растопырены. Жест доверия.

Я смотрю на эту руку несколько долгих секунд. Потом перевожу взгляд на одеяло, на пол, на свои колени.

«Что за чёрт? Где я? Это же не моё одеяло!»

Подтягиваю уже упавшую часть одеяла, встаю с колен и сажусь на край кровати. Пружины не скрипят — кровать дорогая, матрас упругий. Я провожу ладонью по покрывалу — хлопок, тёмно-фиолетовый, с серебряной вышивкой. Пальцы скользят по гладкой ткани, ощущая каждый стежок.

Поднимаю глаза.

Комната огромная. Я не сразу могу охватить её взглядом. Стены — нежно-кремовые, почти белые, с серебряными узорами, похожими на вьющиеся растения. Одна стена почти полностью стеклянная — высокое окно от пола до потолка, выходящее на балкон с коваными перилами. За окном — небо. Голубое, чистое, без единого облака. Где-то внизу зелень: парк, наверное, вдалеке видны горы. Свет льётся потоком, но он не режет глаза — в нём есть мягкость, какая бывает только в тёплых странах. Люстра — огромная, подвешена высоко под потолком. Свисающие кристаллы переливаются, но люстра выключена — свет идёт от окон.

Слева — туалетный столик с пуфиком. На столике — баночки, пузырьки, расчёска с длинной ручкой, зеркало в серебряной оправе. Всё аккуратно разложено, будто ждёт хозяйку.

Дальше — зона с диванчиками. Два дивана, обитых светлой тканью, стоят напротив друг друга. Между ними — белый столик, на столике — графин воды с чашкой. В углу — высокое растение в кадке, листья почти до потолка.

Ещё три двери. Одна — в глубине комнаты, резная. Вторая — рядом со столиком, поменьше, приоткрыта, оттуда тянет парфюмом и влажностью. Ванная, наверное. Третья — рядом с ней, по логике — гардероб.

И, конечно, кровать, на которой я сижу. Огромная. Королевское ложе. Балдахин сверху — полупрозрачная фиолетовая ткань, закреплённая на четырёх столбиках. Подушки — высокая гора, я в них почти утонула.