Заложники Истинности

Глава 1

Я стою по щиколотку в чужой плоти. Это всё, что осталось от вождя мятежного гарнизона. На его мёртвом лице гримаса страха. Чистого, первобытного, воняющего мочой и желчью. Такой же смрад от всех, кто пал сегодня от моего меча и когтей.

Они умирают только так. Даже если клялись стоять до конца.

Ломаются. Всегда. При виде моей тени. Я не в первый раз наблюдаю, как в глазах людей гаснет огонь вызова, уступая место глухой, пустой обречённости.

Предатели. Глупцы. Они самонадеянно поверили, что могут вырваться из-под крыла драконьего альянса. Что их отвага, гордые знамёна, древние обычаи что-то значат против нас, конунгов Архейма.

— Лорд, — голос Вердена пробивается сквозь гул пожарища, треск горящих балок и предсмертный хрип, который уже стихает. — Последний очаг сопротивления подавлен.

Не оборачиваюсь. Смотрю на закат. На багровое небо, похожее на старую рану.

— Соберите тела, — требую глухо. — В центре площади.

Верден молчит секунду. Потом две. Он знает, что будет дальше. Он со мной триста лет.

— Мой лорд... тела?

— Гору. Я сказал — гору.

Они стаскивают их четыре часа.

Мертвые мятежники — мужья, отцы, сыновья, братья, любовники — ложатся друг на друга, как бревна. Ноги переплетаются с руками, головы свисают под неестественными углами, кровь течёт по лицам и капает с подбородков.

Мои солдаты работают молча. Не потому, что боятся. Потому что уважают ритуал.

Я сижу на камне, который когда-то был частью их дурацкого храма. Смотрю.

И чувствую, как внутри поднимается волна.

Не усталости. Драконы не устают. Это что-то другое. Тёмное. Голодное.

Зверь.

Ему трудно успокоиться после битвы. Чем больше крови и криков, чем больше ломающихся под моими кулаками костей, тем громче он рычит в груди. Сегодня же он царапает рёбра изнутри. Рвётся наружу. Сжечь всё к агровой матери. Устроить такое, что даже Вечность содрогнется.

Я сжимаю кулаки. Костяшки белеют.

Сдерживаю дракона. Сейчас не время.

Но зверь не слушает. Он чует запах страха, который плывёт от замка, где держат оборону женщины. Чует слёзы, молитвы, отчаянье. Ему нравится. Нам нравится…

К сумеркам гора готова.

Она возвышается посреди площади. Семнадцать футов мёртвой плоти. Руки торчат в разные стороны, словно ветки сухого дерева. Чьи-то открытые глаза. Чьи-то рты, навечно застывшие в беззвучном крике.

Никто из них не получит погребения. Никто не упокоится. Пусть гниют под открытым небом. Пусть кости растащат псы и вороны. А жёны смотрят и помнят: вот что случается с теми, кто поднимает меч против дракона.

Киваю Вердену.

Он взмахивает рукой, и мои воины отправляются в город. Дальше — треск взламываемых дверей. Удивлённые, полные животного ужаса крики. Звон стекла, топот десятков ног, хохот — грубый, пьяный, предвкушающий.

«Детей — на меч. Женщин — в цепи. Остальное — ваше».

Я отдал этот приказ, когда солнце еще стояло высоко.

Теперь оно садится, и розовый закат окрашивает гору из тел как-то особенно мерзостно. Или жутко красиво. Не знаю.

Внутри пустота. Зверь на мгновение затих, насытившись запахом крови. Но ненадолго. Всегда ненадолго.

К полуночи лагерь гудит.

Мои военачальники сидят за длинными столами, заваленными мясом, хлебом, фруктами, которые они стащили из разграбленных домов. Мед и пиво льются рекой — кто-то уже пьян, кто-то только разогревается. Пылают костры, пахнет дымом и жареным мясом, и над всем этим висит тяжёлый, сладковатый дух победы.

Я в своём шатре. Огромном, чёрном, с драконьим знаменем на вершине. Сижу на походном троне, грубом кресле из тёмного дерева и железа. И смотрю на входной полог.

Внутри по-прежнему кипит.

Зверь требует.

Он не угомонится. Я знаю. Пока не возьму женщину, не утолю эту дикую, первобытную жажду, он будет рваться наружу. И тогда уже мои воины могут пострадать.

— Верден, — зову.

Советник возникает из полумрака, как всегда, бесшумно и почтительно.

— Мой лорд.

— Пленниц. Сюда. Поможешь выбрать одну. Ты умеешь определять, какая выдержит моего зверя.

Верден склоняет голову:

— Слушаюсь, мой лорд.

Он разворачивается, чтобы уйти, но полог шатра откидывается, и внутрь вводят первых девушек.

Их много. Двадцать. Тридцать. Я не считаю.

Молодые, тонкие, дрожащие. Волосы растрёпаны, платья разорваны, на некоторых темнеют синяки. Мои люди успели порезвиться. Хмурюсь. Зверь внутри ворчит. Он не терпит, когда портят его добычу до него.

Взгляды пустые. Кто-то беззвучно плачет. Кто-то смотрит в пол. Кто-то жмурится, словно надеется исчезнуть.

Зверь втягивает ноздри. Запах победы и власти невероятен.

Уже открываю рот, чтобы поторопить Вердена, как за спинами юных пленниц показываются другие фигуры.

Они не похожи на первых. Идут сами, медленно, молчаливо, с ног до головы укутанные в грубые шкуры. Не видно ни лиц, ни рук, ни волос. Только высокие тёмные силуэты, скользящие по земле, как на похоронной процессии.

— Кто это? — спрашиваю.

Верден оборачивается. В его глазах мелькает что-то вроде осторожности.

— Жёны поверженных мятежников, мой лорд. Обычай требует…

— Какой обычай? — перебиваю.

— Их мужья мертвы. Им некуда идти. Дома сожжены, имущество разграблено, кланы отвернулись от них. По древнему закону этих земель они теперь… ничьи.

Мрачно усмехаюсь. Зверь внутри скалится.

— Ничьи? Значит, пусть идут к моим солдатам. Моим парням плевать, в какую дырку выплескивать свое семя. Хоть в вдов, хоть в девственниц, хоть в овец.

Верден молчит. Смотрит куда-то за мою спину.

Хочу повторить приказ, но не успеваю.

Потому что одна из фигур отделяется от остальных.

Высокая. Стройная. Шкуры свисают с головы почти до пят, скрывая всё тело, но походка не рабыни. Босые ступни ступают по утоптанной, пропитанной кровью земле плавно, бесшумно, словно по мраморному полу.