Замерзший понедельник

Глава 2

Ершов раздраженно потирал виски. Реальные проблемы. Вот именно. Обычно его «реальные проблемы» заключались в героической борьбе с дремотой над бесконечными отчетами и мучительным воздержанием от крепкого слова в адрес очередного, поразительно предсказуемого идиота из начальства. И эти проблемы, надо сказать, требовали куда больше умственных усилий, чем его прямые обязанности.

А его рабочие дела? Они не «раскручивались», а просто вываливались на стол готовыми, словно чья-то невидимая рука уже сделала всю работу. Банальщина в чистом виде. Классика жанра, так сказать, для тех, кто и понятия не имеет о «запутанных расследованиях». Муж зарезал жену — мотив очевиден до неприличия, орудие преступления валялось рядом, а подозреваемый уже сидел на кухне, посыпая голову пеплом и готовый подписать что угодно. Сосед обокрал соседа — ну, конечно, не какой-нибудь хитрый вор-рецидивист, а просто подвыпивший Пётр Иванович, который тут же проболтался всем дворовым бабкам. Подростки, решившие, что быть «гангстерами» — это круто — их «преступления» были столь же впечатляющи, как и их интеллект. Кража жевательной резинки и угрозы бутафорским пистолетом? Смешно даже упоминать.

Никаких загадок уровня «для детского сада», скорее, это были задачи, где ответ уже крупными буквами написан на обложке. Он даже не особо заморачивался, чтобы придать этому хоть какое-то значение или видимость «расследования». Просто машинально констатировал факты, собирал неопровержимые улики, которые, казалось, сами просились в руки, выбивал признания, потому что отрицать было бессмысленно — и все, дело закрыто. Вся его работа сводилась к унылой, предсказуемой до мельчайших деталей рутине, где исход был известен с самого начала. Детектив? Скорее, бюрократ-оформитель.

Но это? Катя. Пропавшая Катя. Исчезнувшая по собственному желанию. И не просто так, а с каким-то театральным представлением, с этими двумя гороховыми чучелами в главной роли. Ершов даже почувствовал, как что-то внутри скрипнуло. Это было не просто разочарование в деле, это было… раздражение от собственной неспособности сразу понять. Он, Роман Ершов, тот, кто видел людей насквозь, как рентген, сейчас сидел и тупо таращился в пустоту, пытаясь склеить обрывки бреда в хоть какую-то логичную картину.

— Ну, что за ерундень, — сплюнул он, обращаясь к потолку. — Маша говорит, она просто сбежала, чтобы «сбросить хвост». От кого? От родителей? От школьных задир? Или, может быть, от собственного горя? Брат, значит, погиб. Трагедия, конечно. Слезы, сопли, все дела. Но это не повод устраивать такой цирк! Не повод исчезать, как в фильме, заставляя весь отдел на уши вставать! Что она, думает, так решит свои проблемы? Убежать куда-то, спрятаться? Это же не отменяет того, что брат погиб, идиотина! Это просто добавляет головной боли всем остальным! Или это какой-то протест? Против чего? Против жизни, которая забрала у неё брата?

Ершов резко ударил кулаком по столешнице. От сильного толчка стола кружка с ещё тёплым чаем заметно подскочила, опасно дёрнувшись на краю. Такое поведение было совершенно нехарактерно для него. Ершов обычно отличался хладнокровием и сдержанностью. Мысль о том, что он мог вот так потерять самообладание и раздражаться из-за чьих-то подростковых выходок, казалась ему абсурдной и унизительной. Однако он понимал, что истинная причина его состояния крылась не в Кате, не в её действиях. Источник раздражения был в нём самом, в собственном, необъяснимом и глубоком недоумении, которое он никак не мог разгадать. Только её внезапное исчезновение умудрилось полностью дезориентировать следователя, нарушить привычный порядок мыслей и действий. Это заставило его почувствовать себя настолько некомпетентным, словно он был глупцом, совершенно неспособным справиться с очевидной, казалось бы, ситуацией. Стандартные, прямолинейные проблемы, которые обычно называл «детскими загадками», привык решать с поразительной лёгкостью, они никогда не вызывали у него никаких затруднений. Но вот эта конкретная «детская загадка» — исчезновение Кати — вдруг обернулась для него невероятно сложной и запутанной ситуацией, казавшейся неразрешимой, будто специально придуманной для того, чтобы поставить его в тупик. И это состояние — ощущение беспомощности и замешательства абсолютно его не устраивало. Ему это не нравилось. Совсем не нравилось.

— Чёрт, — прорычал он. — Значит, ты, Катя, решила сыграть в прятки с самим Романом Ершовым? Что ж, милая. Я это расцениваю как личное оскорбление. Ты думаешь, ты самая умная, раз смогла облапошить этих двух болванов? Посмотрим, чьи мозги окажутся гороховыми в конце. Твои, или, как некоторые тут думают, мои. Мирная, 15. Это единственная ниточка, за которую можно ухватиться. И если там окажется очередной тупик, я, клянусь, заставлю эту девицу пройти все круги ада, пока она не расколется. Пусть только появится. Она думает, что брат — это повод? Я ей покажу, что такое настоящий повод для проблем.

Дверь кабинета осторожно скрипнула, и на пороге возник лейтенант Серов Глеб. Он был мужчиной лет тридцати, с сильной, но не громоздкой фигурой. Его форма, хоть и безупречно чистая, сидела на нем свободно, без излишней натянутости; китель мог быть расстегнут, а воротник рубашки — чуть ослаблен, что придавало его облику определенную раскованность. В глазах, чуть прищуренных по внешним уголкам, виднелись тонкие морщинки, выдававшие привычку к улыбкам и внимательному наблюдению. Его появление было неспешным, без суеты, он держался свободно и уверенно. Сама его спокойная манера держаться, без напряженных плеч или резких движений, передавалась окружающим.

— Что, Глеб, прогулки по коридорам надоели? Или пришел понаблюдать, как старик Роман Петрович окончательно сойдет с ума от этой подростковой драмы?