Замерзший понедельник

Глава 4

Неделя тянулась ужасно медленно. Но беда пришла неожиданно сверху. Серов не выдержал и, видя, что всё застряло, решил действовать по-своему, жёстче. Ночью он подкинул в папку с проверками фальшивую расписку с подделанной от руки подписью. Там было короткое свидетельство: «Видел, как Ершов уводил ребёнка из парка, когда тот пропал». Расписка была на бланке, похожем на те, что в районном реестре показаний, с печатью, которую он откуда-то снял. Ещё подбросил страницу из трудовой книжки с упоминанием командировки Ершова в это время. Выглядело небрежно, но правдоподобно.

Утром Серов пошёл прямо к полковнику Некрасову. Он держал в руках ту самую папку, а на лице у него играло выражение, полагающееся человеку, который приносит «неожиданную новость».

— Полковник, — прошипел он тихо, — у меня есть материал. Я считаю, что это не просто совпадение. Ершов и есть наш основной подозреваемый.

Некрасов, мужчина строгий, с привычкой держать паузу перед решением, принял документы, прочитал, нахмурился. Вся их служба помнила Ершова: он был жёсток, резок, но результативен. Сомнение — дорогое для руководителя слово. Однако в 2000‑м, с общественным настроем и с риском громкого скандала, полковник не мог позволить себе пустить слухи на самотёк.

— Ты уверен, Серов? — спросил он холодно. — Если это неправда и об этом, кто узнает — будем иметь дело не с похищением, а с подлогом доков у нас в части. Нам это не нужно.

Серов отделался лёгким намёком на улыбку:

— Полковник, я уверен. Но если это ошибка, нужно дать человеку шанс объясниться. Пусть он ведёт расследование по делу, — тихо добавил он, — и одновременно мы организуем внутреннюю проверку.

Решение вышло странным и точным одновременно: формально недоверие было брошено в адрес Ершова, но практически — дело возвращалось к нему. Так можно было и «поставить в рамку» подозрения, и дать шанс «самому очиститься» — публично доказать свою непричастность. Некрасов, отказываясь от резкого наказания прямо сейчас, отдал приказ: дело передать Ершову под условием внутренней проверки и наглядного контроля. Если обвинение подтвердится, то меры будут самые строгие.

Информированная обстановка быстро достигла ушей отдела. У входа в кабинет Ершова стоял не только конверт с бумагами, но и слухи: теперь он не просто следователь, а человек, против которого направлен внутренний прицел.

Роман принял папку, внимательно взглянул на подделку. Его губы искривились в привычной, едко‑циничной улыбке.

— Отлично, — сказал он сухо, — видимо, кто‑то испугался, что я слишком близко подобрался к правде. Судя по всему, Серову так понравился мой сюрприз, что решил вот так просто сдаться. Что ж, ребята, давайте устроим им шоу: я докажу, что способен отмыть не только руки, но и честь.

Так, без криков и истерик в коридоре. Ершов смекнул: бурные эмоции – плохой советчик в таком деле.

Итак, что он сделал в первую очередь? Задокументировал каждую подброшенную бумажку и отправил на экспертизу. Параллельно попросил своего адвоката из отдела проверить его алиби на дни, когда всё случилось. А во-вторых, начал своё собственное расследование, не доверяя слепо официальной версии. Он понимал: тот, кто подложил улики, наверняка рассчитывал на его панику. Паника – их козырь. А его – железное спокойствие.

Ершов честно признался себе: надо выяснить, кому и зачем понадобилось подставить следователя. В плане действий первым делом стояло: проверить происхождение бумаги и печати. Бумага с водяным знаком, вроде бы стандартная для районной канцелярии, но вот сами оттиски – совсем не то. Кто-то явно старался, но схалтурил: печать поставлена как-то грубо, не профессионально. Уже что-то.

Потом – сопоставить почерк. Он отнёс бумаги эксперту-почерковеду, и тот подтвердил: подпись – фальшивка. Но кто её нарисовал? Надо искать того, кто пытался подражать его почерку. Подделка, кстати, довольно неумелая. Скорее всего, дело рук второго плана, исполнителей, а не самого заказчика.

Далее – просмотреть журнал выдачи бланков и печатей по отделу. Там должно быть зафиксировано, кто брал печать и когда её вернул. Время должно совпадать с ночным окном, когда доступ в здание был только у избранных. Интересно, у кого ключи?

Параллельно надо узнать, кто имел доступ к личным документам Серова в последнее время. Коллеги, кто заходил к нему в кабинет, кто мог знать о его планах.

Когда эксперты подтвердили, что подпись поддельная и с печатью не всё гладко, Ершов расплылся в широкой улыбке. И сделал ещё один ход: велел незаметно проследить за Серовым. Не как за врагом, а скорее, как любопытный приятель. Ведь тот, кто подстраивает, часто нервно следит за результатом.

А Серов, тем временем, считал, что победил. Ему казалось, что он ловко подкинул документ и убедил полковника. Но не учёл одну важную деталь: привычку Ершова обращать внимание не только на кричащие улики, но и на то, о чём они молчат. Эти мелочи Ершов собирал по крупицам, как охотник, готовящийся к решающему выстрелу.

Ночь у Ершова выдалась короткой: нужно было дописать план действий. Разослал распоряжения через доверенных людей: допросить тех, кто выдавал печати, найти записи с камер у входа, посмотреть, кто ходил ночью, проверить звонки охранника в ту ночь. В то время, хоть и рулили бумаги, информацию выдавали люди.

Перед тем как уйти, Ершов загнул плечи, посмотрел в окно, стекло которого было запотевшим от разницы температур и местами тронутым кружевными узорами мороза. Прижав ладонь к холодной поверхности, он отыскал незамерзший участок и посмотрел наружу. Город внизу был погружен в глубокий сумрак, лишь кое-где прорезаемый мутными пятнами света от одиноких уличных фонарей, которые мерцали, окруженные влажными, туманными ореолами. Небо было свинцово-серым, почти черным, и казалось таким низким, что можно было дотронуться. Редкие, но крупные хлопья снега медленно опускались, кружась в танце под слабым светом, оседая на припорошенных крышах соседних зданий и на голых, корявых ветвях деревьев, которые беспомощно царапали бледную мглу. Ветер завывал где-то далеко, но его ледяное дыхание чувствовалось даже здесь, сквозь толстое стекло. От этого вида, пронизанного зимней тоской и безмолвием, потянуло морозом даже внутри кабинета, заставляя его еще глубже втянуть голову в плечи. Он тихо пробормотал себе под нос, почти шутливо, но с легким оттенком усталости: