Замерзший понедельник

Глава 7

Я шёл по улице Ленина, руки засунул в карманы старого пальто. Ноябрьский воздух обжигал лёгкие – промозглый, с запахом бензина и дешёвых сигарет. Темно как в погребе. Город будто вытянулся вдоль дороги, и в то же время сжался вокруг меня. В окнах домов тускло светили редкие огоньки, похожие на глаза старых кошек. У тёмных подъездов собирались компании людей, перебрасывались парой фраз и тут же исчезали в общей городской какофонии. Четырнадцатое ноября, 2000 год. Зима нагрянула неожиданно рано, деревья покрылись толстым слоем инея, словно город нахлобучил шапку из пены и блеска.

Возвращался я с работы, и что-то тяготило меня изнутри. Не тяжёлая сумка, а необходимость кое-что сделать. Работа у меня была такая, да и жизнь научила – приходилось. Надо было утрясти одно дельце с Серовым. Он мне был очень нужен, и я отлично понимал, что просто деньгами тут не отделаешься. В голове всё просчитано по пунктам: кто с кем, кому что говорить, кто и на что закроет глаза. Всё это не в новинку, но эти мысли терзали, точно старые раны.

Подходя к своему подъезду, увидел его. Серов стоял у входа, дымил сигаретой и тихо с кем-то говорил, активно жестикулируя, словно не хотел, чтобы его слышали. Рядом стояла девчушка, лет семи-восьми. Она будто бы сторонилась, смотрела на снежинки, которые падали ей на ладошку. Одета была в лёгкую курточку, явно не по погоде. И вдруг… в голову пришла идея. Меня будто кто-то за горло схватил. Мысль простая и холодная как лёд. Свидетель. Она не появилась, как продуманный план, а пронеслась в голове, как молния, в которой либо всё сойдётся, либо рассыплется в прах.

Позвонил своей сестре, Елизавете Петровне. Она работала уборщицей в нашем офисе. Довольно пожилая женщина, на которую никто не обращал внимания, просто местная сплетница. Попросил её выйти с покупками и как бы невзначай предложить девочке помочь донести сумки, чтобы увести её подальше от Серова. Она не задавала вопросов, просто вышла и сделала всё, как я просил: заговорила с Катей, предложила проводить до дома. Взяла её за руку и увела к себе, ещё и предложила чай попить, чтобы согреться. Катя, ничего не подозревая, согласилась и пошла с ней. Я наблюдал за ними из-за угла, пока они заходили в подъезд. Заманить ребёнка в чужую квартиру, да ещё и к незнакомому мужчине – тут нужен определённый талант и, конечно, доверие. А у неё это получилось на раз-два. Моя сестра – кремень. Катя, доверчиво протянув ей ладошку, исчезла в подъезде. Через минуту я уже стоял у своей двери, открывал её ключом.

В квартире Катя сначала осматривалась с любопытством. Внимательно изучала прихожую, снимала лёгкую куртку, которая, как я отметил, явно не годилась для поздней осени. Елизавета Петровна возилась на кухне, ставила чайник.

– Вот, Катенька, сейчас согреешься, чайку горячего выпьешь, говорила она приторно ласковым голосом.

Я же снял пальто и прошёл в комнату. Там, в полумраке, сидели двое мальчишек. Худые, бледные, глаза огромные от страха и непонимания. Они сидели как парализованные, только изредка поворачивали головы на скрип двери или какой-нибудь шорох.

Уже второй месяц вожусь с этими двумя экземплярами. Их родители давно у меня на примете из-за одного непростого дела. Их дети в деле Серова – совсем некстати, даже если они и не хотели лезть в это. Так что пришлось мне их пока убрать с дороги. Зато их дети кое для чего сгодятся. Они что-то вроде инструмента для осуществления моего дьявольского плана. Калечить их я не собираюсь, по крайней мере, своими руками. Их жалкие тельца и тихий животный ужас должны стать своего рода зеркалом, которое заставит потерять рассудок одного маленького и совсем невинного ребёнка.

Елизавета Петровна привела Катю в комнату. Девочка замерла на пороге, увидев мальчишек. Глаза стали ещё больше.

– А это кто? – шёпотом спросила она, дёргая сестру за рукав. Петровна, как я и велел, только пожала плечами.

– Это, Катенька, дети дяди Миши. Они просто немного приболели.

Я кивнул, подтверждая её слова. Говорят же: чем проще ложь, тем охотнее в неё верят.

Несколько дней я старался вообще не вылезать из дома. На работу тем более нельзя – сразу бы сдали. Мой потрёпанный вид и то, как я помешался на своём... ну, назовём это проекте, сразу бы меня выдало. Полковник Некрасов, известный всем своей собранностью и точностью, не может заявиться в отдел с безумным взглядом маньяка. Я соврал, что подхватил какой-то вирус, которым тогда полгорода болело. Первое время Катя жутко боялась, но ещё держалась. Пыталась заговорить с мальчиками, узнать, как их зовут. А те только смотрят в ответ стеклянными глазами. Елизавета Петровна приносила нам еду: мне как обычно, мальчикам – минимум, чтобы не сдохли, а Кате… Кате почти ничего не давали. Ты не голодная, Катенька. Буквально недавно же ела! – приговаривала Елизавета Петровна. Или: у тебя животик болит, тебе пока нельзя ничего кушать. Девчонка плакала, умоляла поесть. Но чем дольше это длилось, тем меньше она плакала, и всё больше смотрела на этих мальчишек. Её, конечно, иногда кормили, но по строгому расписанию, которое я записал себе в блокнот.

Ещё почти каждый вечер я брал в руки гитару. Это моя страсть, мой личный ритуал. Десять лет, каждый день по несколько часов, перебирал струны. Мои старания принесли плоды. Игра на гитаре мне дала нечто гораздо более ценное, чем музыка. За долгие годы тренировок кончики моих пальцев стёрлись. Подушечек с уникальными отпечатками, по которым можно было бы меня найти, почти не осталось. Как же это, кстати, не правда ли? Природа сама позаботилась о моей безопасности. А может, я неосознанно на протяжении многих лет готовил себе пути для отступления? Каждый вечер я играл Кате. Мелодии были грустными, тягучими. Они становились фоном для её голодания, для медленного погружения в пучину отчаяния.