Замерзший понедельник

Личный дневник

Запись от 15 ноября 2000 года

Сегодня, глядя на Катю, я видел не просто девочку, а собственное отражение. Иронично, но именно ее невинность подтолкнула меня к переосмыслению своего начала. Сколько ей там? Шесть? Семь? Моей матери было сорок, когда я появился на свет. Сорок лет безнадежной борьбы, сорок лет обманутых ожиданий, растоптанных моим отцом, который просто ушел к другой. Он оставил ее без средств, с одним ребенком и перспективой второго. Я был последней надеждой? Нет. Я был ошибкой. Неудачей, которую пришлось нести. Не запланированной частью ее жизни, а кривой нотой в уже искалеченной партитуре.

Я помню этот запах. Стойкий, едкий запах фабричного дыма, въевшийся в каждую нить ее одежды, в волосы, в кожу. И запах йода — от неизбежных, вечных порезов и ссадин на руках, полученных на конвейере. Она пропадала на кухне, потом на заводе, изнуряя себя до изнеможения. Вечерами, под единственной тусклой лампочкой, чертила свои планы на будущее. Не для нас, не для меня. Исключительно для себя. Это была ее отчаянная, звериная воля к выживанию, а для меня — доказательство моей полной ненужности. Я был фоном борьбы своей матери. Был лишь помехой, которую она вынуждена была тащить за собой. Мое существование не входило в ее планы.

Такое детство не знало сказок на ночь. Была тишина. Не было игр во дворе с другими детьми. Было наблюдение. Я видел их смех, их объятия с матерями. Моя мать не была нежной. Она не могла позволить себе эту роскошь, или, что вернее, не хотела. Ее единственной целью было выжить и, возможно, выбраться из этой нищеты. Мое существование было второстепенным. Я рано усвоил: эмоции — это слабость. Но как долго человек сможет не проявлять их или, что еще хуже для меня поддаваться? Непозволительная роскошь, которую наша семья не могла себе позволить. Я не получил заботу, и потому не научился ее принимать. Мне не дали ничего, кроме факта моего рождения и осознания того, что я обуза.

Они сделали меня таким. Хладнокровным. Расчетливым. Тем, кто видит в людях только их функцию или их слабости. Потому что именно так смотрели на меня. Ее имя — Катя. Она еще не знает, что такое пустота, но я ее знаю. Эта вещь сформировала меня, легла в основу моей личности.

Запись от 18 ноября 2000 года.

Школа... это было для меня как отлаженный механизм. Единственное место, где я хоть что-то контролировал. Там все было понятно: вот правила, вот что будет, если их нарушишь. И оценки! Все просто: выучил, рассказал, как надо – получил свою пятерку. И это была не прихоть учителя, а реальный результат. Дома же – полный бардак. Вечные придирки, не пойми из-за чего, даже в самых обычных вещах никакой логики. Там все время как на иголках, никогда не знаешь, что будет дальше.

Назвали это синдромом отличника. Психолог школьный, из поликлиники, так сказал. В те годы, наверное, считали это чем-то ненормальным, надо лечить. Он думал, что у меня болезнь, а я думал – это выход. Мой инструмент. Единственный способ не свихнуться. Это была моя броня. Если я лучший, ко мне не прикопаешься. Нельзя сказать, что я чего-то не умею, выкинуть меня как сломанную вещь. Нельзя во мне разочароваться, потому что не давал надежды никому. Я должен был быть идеальным, чтобы не повторить судьбу матери. С ее вечными проблемами, и тем, как она ко мне относилась – то ли ей все равно, то ли я ей противен.

Друзья? А зачем они мне? Одноклассники думают только о вещах, музыке западной... Мне это все казалось таким мелким. Все эти собрания, пионерские сборы – показуха одна, надо участвовать, но толку ноль. Я лучше книжку почитаю. Там все понятно. Особенно детективы любил. Логика, все по полочкам. А люди... это как куча переменных, которые не угадаешь. Не знаешь, чего от них ждать, опасные и всегда готовы сделать больно. Я не мог себе позволить быть таким же. Чувства мне не нужны, нужен контроль. И я его получу.

Запись от 20 ноября 2000 года.

Стоило сегодня увидеть Лизу и её странное общение с ребёнком, как меня откинуло в прошлое. Лет мне было тридцать. Успех за спиной, карьера в гору, все хвалят, но внутри — пустота. Как в детстве. Без эмоций, без привязанностей. Я был как хорошо отлаженная машина, которую все уважают, но смысла в ней нет. Может, и не было никогда. Делал всё правильно, решения принимал логичные. Достиг всего, чего от меня ждали, а радости — ноль. И зачем всё это? Это даже не кризис.

И тут вдруг появляется Лиза. Не просто так, а как гром среди ясного неба — моя сводная сестра. Она вообще не вписывалась в мои планы, а наоборот, рушила их к чертям, грозя вытащить наружу мой тщательно скрываемый провал и все тайны. Поначалу я её вообще не понимал. Списал бы её взгляд, прямой и оценивающий, на юношеский максимализм, на отсутствие опыта, если бы не знал, что ей сорок. Сорок лет, представляете? И не скажешь — ни намёка на усталость, ни попыток выглядеть моложе. Просто... крепкая такая. Спокойная. В простенькой, но чистой форме уборщицы, которая идеально вписалась в наш офис, стала его частью, но осталась чужой для всех, кроме меня. И ещё что-то такое ехидное в ней было, даже торжествующее, что меня передёргивало. Как будто видела все мои попытки казаться безразличным, мою стену, за которой я прятал наше родство. А то, что она теперь у нас работала уборщицей, было как мина замедленного действия под моей задницей. Меньше всего я хотел, чтобы кто-то про это узнал.

И эта её привычка... ставить перед фактом. Помню, как она притащила мне гитару и сказала: «Тебе нужно что-то, что будет звучать, Миша».