Заметки и один исследователь (часть Вторая. Исследователь)

Глава десятая. Последние слова всегда за тобой

Роматт Туарлатор.

Он желал многого. Он желал всего. Возможно, изначально озабоченный острой необходимостью лишь как-то продлить собственную жизнь, всего-то грезил об одном: хотел вычислить верный способ, как можно растянуть каждое «сегодня» вплоть до следующего утра и как полученным покрыть череду предстоящих однообразных дней. Как не дать искре затухнуть, а пламени угаснуть, как продолжить путь, но не подпустить события к итоговой черте. Затем, отыскав (как и полагается в подобных случаях – совершенно случайно) неточную переписку с заклятья Рубинового Джнева о поглощении душ малых происхождений, Роматт начал эксперименты с кого помельче и погаже, с крыс. Тварей незначительных, иногда милых, но крайне зловредных, разносящих блох и болезни, приносящих ущерб посевам и запасам еды – с созданий, до которых никому не было дела в Мирсварине, Митсилане, и вероятно, во всём Ассалготе для которых не нашлось бы защитников. Так затаился ли в крысах вообще какой-то дух? В животных? Словом, ненадолго голодному Роматту хватило начинки несчастных зверушек. Лунг быстро сменил прозорливость на прожорливость, он знал одно – ему нужно нечто более сытное и насущное.

Туарлатор двинулся выслеживать жертв нового образца – ниедов разумных, но таких, из-за которых плакали при жизни, однако, после смерти которых не взялись бы слёзы лить. Посему выбор падал далеко не на лучших представителей линии людей. Туарлатор уже чувствовал внутренние перемены, его характер перекроился, впрочем, падший древний никогда не упрекал поглощение душ в столь подозрительных преображениях. Должно быть, всё то тонкое, лишённое волокон, что он присовокуплял к своей изнанке, и скрывало от нового хозяина суть таких странных, противоправных процедур. Каждый очередной глоток эфирной массы из чуждых снов, воспоминаний и желаний, Роматт воспринимал как свой, родной душевненький настой.

Именно так, увеличив сроки жизни всего лишь из-за страха перед неизвестностью и вечными терзаниями в Тчелане под личиной безвольного призрака, который в силах выбраться из мрачных чертогов темницы мыслей разве что на зов хозяина безымянных (не дозволь Арамаль-Ум, то окажется властитель-Мизраэль), Роматт и приобрёл непробиваемую уверенность в том, что в его нынешнем положении повинен не кто иной, как Норвагорн.

Эта идея, совсем не характерная для древнего, представителя самого высокого и мудрого происхождения Митсилана, разъедала Туарлатора изнутри. Вскоре он начал винить бывшего учителя во всех личных бедах, позабыв первопричину гнева и обиды на того. Желал отомстить черноволосому мастеру меча изысканным, утончённым, неповторимым образом и поставить проходимца на место – вернее, посадить его на цепь рядом с собачьей конурой, ведь это-то и считается надлежащим положением для псов любых мастей, пород. Но дни сменялись годами, времена шли, поглощённые души множились (спасибо совершенному заклятью Джнева, которое Роматт тоже сумел раздобыть), и тот, кого вскоре нарекут Тёмным Ткачом, уже не понимал толком, за что же он ненавидит Норвагорна. Иногда всё переворачивалось с ног на голову, и Роматт испытывал столь же страстную любовь и привязанность к хозяину мрачного близнеца, сколь сильно его презирал ещё вчера. Но, как бы чувства Туарлатора не метались от грани до грани, он всё равно никак не мог припомнить лица третьего аркана Хатра.

Затем Роматта захватили ещё более разношёрстные чаяния, и он возжелал того, чего и стремятся настигнуть в жизни почти все смертные, не обременённые ни высоким духом, ни увесистой мечтой: денежного достатка, излишеств, роскоши, молодости и красоты, почёта и положения в обществе… Власти. Всё очень просто, и скучно, и дурно. И даже чуть-чуть смешно. Предсказуемо, без услуг заправских предсказателей.

Несомненно, Владыка Элезгор сказал бы насчёт этой истории, что под тонкую шкурку крыс, кишащую блохами, не втиснется даже самая субтильная душонка. Животные, раздираемые примитивными нуждами, обречены бороться за лучший угол для себя и своего потомства, и несутся по жизни, руководствуясь исключительно желаниями, опираются на четверню из жажды, голода, охоты и похоти. Но душа… лишь душа позволяет владельцу предаваться мечтам.

Трудно представить, чтобы какая-нибудь жирная портовая крыса в сухих доках Эль’Тариота остановилась на мгновение и замерла, замораживая перегонки со временем и смертью, дабы взглянуть на последний луч багряного закатного солнца, двусмысленно вздохнула, и вообразила бы славный новый мир, где каждая хвостатая сестрица её и брат усатый не вредили бы друг другу, но выступали друзьями, подмогой и поддержкой, и шли бок о бок вперёд, рассекая тьму неведения, невежества, невзгод посредством наточенных когтей… резцов?

Или серошкурая проныра грезила бы о чудесном лекарстве, избавляющем сородичей от всех паразитов и страшных хворей, фантазировала бы об искоренении болезней, телесных страданий, о возможности приращивать утраченные конечности и органы, или не ущербную, вполне сносную замену, значительно повышающую качество быта для калек.

Пожалуй, всё перечисленное – только отражения мечтаний Повелителя Элезгора и его верного приятеля Келя Олмира, с которым они на пару когда-то рассуждали о внутренней начинке грызунов, и пришли к единогласному мнению, что нет там ничего, похожего на настоящую, добротную душу ниеда, разумного создания.

Так отравил ли себя Роматт крысиным нутром или главную роль в постановке его безумия сыграли ничтожные стремления простого народа, выброшенного общностью на обочины дорог? Не так-то легко назвать первопричину упадка, но Элезгор всегда полагал, что человечество в большинстве своём не далеко ушло от пушистого бича портов и городов с плохими стоками – это всё те же безмозглые животные. Людей кусают блохи, заставляя искать новые методы и способы избавления от зуда, но, по сути, блохи ими же и руководят, отнюдь не многочтимые и восхваляемые человеческие боги.