Заморозь меня, Морозко!

Пролог

Холод входил через подошвы — медленно, не спеша, как вода просачивается сквозь прогнившее днище старой лодки. Я стояла у порога нашей избы, где пахло дымом и кислым тестом, и смотрела на свои руки. Пальцы дрожали, но не от мороза — от того, что было зажато в правой ладони.

Щепка.

Обугленная, чёрная, как воронье крыло, которым старая знахарка по углам машет, когда порчу выгоняет. Края неровные, словно кто-то отломил её второпях. И эта щепка жгла кожу.

Марья получила щепку

С этого самого мига моя жизнь надвое разделилась.

— Марьюшка! — мачеха схватила меня за плечи, затрясла. А я не чуяла. Только голос её слышала откуда-то издалека, будто со дна колодца. — Марьюшка, слышь…

Я слышала другое: как трещит лучина, тени по стенам пляшут. Как сестрёнка сопит, прижавшись к печи. Как половица под ногой старосты скрипит — всё топчется у порога, словно ждёт чего-то.

Стоял он в дверях — огромный, как медведь, пропахший луком и потом. В глазах — облегчение: не его дочь пойдёт в лес. И ещё что-то: стыд. Да только стыд тот с покорностью судьбе перемешан. Мол, так уж повелось, не нам с богами спорить.

Щепка в ладонь впивалась. Я сжимала кулак, до боли, чтобы убедиться — я ещё здесь. Ещё не там, в лесу. Кровь в висках стучала, птицей в клетке билась. А в груди, куда страх ещё не добрался, шевельнулось любопытство. Кто он — тот, чей знак я вышивала три долгие зимы? Отчего пальцы ни разу не дрогнули? Отчего узор под иглу ложился легко, будто век его знала?

— Жребий есть жребий, — буркнул староста, отводя глаза. — Таков уклад. Таков порядок.

Хотела рассмеяться ему в лицо. Да горло сдавило — мокрой тряпкой обмотали да затянули.

— Порядок, — повторила я хрипло. — Мной вы себе весну покупаете. Мной за тепло расплачиваетесь. Жизнью моей.

Мачеха ахнула, ладонь ко рту прижала, побелела вся. Сестрёнка проснулась, всхлипнула жалобно, как щенок. Староста налился краснотой, аж шея вздулась.

— Девка! — прошипел он, наклоняясь близко. — Язык свой прикуси! Боги не прощают дерзости!

— Не боги то, — выдохнула я, глядя прямо в его мутные глаза. — Боги крови невинной не требуют. Это чудовища, коих вы сами страхом своим вскормили.

Тишина на избу упала — хоть ножом режь. Даже лучина плясать перестала, замерла.

Потом — удар.

Мачеха влепила мне пощёчину. Не от злости — от ужаса. Ладонь её горячая, влажная, жгла пуще огня. Голова мотнулась, искры из глаз посыпались.

— Молчи! — зашипела она, хватая за руки. — На всю деревню беду накличешь! Аль забыла, что с Берёзовкой стало?

Я не забыла. Берёзовка за одну ночь вымерзла. Говорят, до сих пор там избы стоят, а в них — люди. Ледяные, с лицами, искажёнными последним криком.

— Помню, — сказала я тихо. — Только не хочу я быть ещё одним узором на сосне. Не хочу знать, что меня, как ягнёнка, в жертву принесли.

Мачеха отвернулась. Плечи её затряслись — плакала, да так, чтоб я не видела. Староста пробормотал что-то про непокорных девок да про времена дурные и выскользнул вон.

В избу ветер ворвался. Колючий, злой, пахнущий чёрным отчаянием. Закрутился по углам, заметался, заставил лучину трещать сильнее, будто ей больно.

Я разжала кулак.

Щепка лежала на красной ладони — обугленный кусочек с узором. С тем самым, что я три зимы вышивала. Мачеха говорила: на удачу, оберег от дурного глаза. Вышивай, как рука ложится.

А теперь поняла я: метка то была. Как клеймо на скотине, что на базар ведут. И сама я, своими руками, её на себе поставила.

Сердце колотилось так, будто хотело из груди выпрыгнуть да ускакать прочь. Далеко-далеко, в тёплые края, где снега нет, где лес этот проклятый не растёт.

— Машенька, — сестрёнка Зарянка приникла ко мне, тёплая, маленькая, как цыплёнок. — Ты ведь вернёшься, да? Придёшь обратно?

Я обняла её. Уткнулась в волосы, пахнущие молоком да печным дымом.

— Конечно, — сказала. И соврала в первый раз в жизни — так легко и так страшно.

Позже, когда всё утихло. Когда мачеха уползла на свою половину, слёзы фартуком утирая. Когда сестрёнка на печи заснула, под овчиной свернувшись. Я подошла к окну.

Деревня спала. Снегом укрытая, притихшая, будто вымерла. Огоньки в окнах — хрупкие, беззащитные: дунет ветер посильнее, и все разом погаснут.

А там, за последней избой, за околицей, лес начинался.

Тьма в нём не просто отсутствием света была — живая. Дышала. Медленно, тяжело, как сытый зверь.

И ждала меня.

Дорогие читатели!

Приготовьтесь: этот роман заморозит ваше сердце, чтобы потом заставить его биться чаще!❄️