Замуж навсегда. Предателей не прощают

Глава 10

Просыпаюсь от того, что спина за время сна ужасно затекла. Бедро и шея — аналогично. Ни стоящий как космос матрас не помог, ни хвалёная ортопедическая подушка.

Мысленно напоминаю себе, что мой драгоценный малыш стоит гораздо-гораздо больше этого вполне терпимого дискомфорта. Нежно поглаживаю живот, спрашиваю у сыночка, как он поспал, и уже с улыбкой отрываю глаза.

Передо мной — низкий журнальный столик, за ним высокие французские окна, ведущие в тёмный в этот час сад.

Я не дома, как думала почему-то, а лежу на диване, головой на подлокотнике, на боку, накрыта чем-то достаточно тёплым. А ещё кто-то снял с меня туфли. Или я сделала это сама?

Чувствую себя страшно неловко. Это ж надо, приехать к человеку на праздник, чтобы заснуть в библиотеке, да ещё так надолго.

Я всё пропустила. И стол, и торт, и программу. Хорошо хоть успела поздравить, когда мы приехали.

За окнами уже совершенно темно, и комнату освещают лишь несколько бра. Горят тускло, словно их специально приглушили, чтобы я могла спокойно поспать.

Снимаю с себя мужской пиджак и, улыбаясь, мысленно благодарю Родиона. Любовно провожу кончиками пальцев по ткани, и улыбка медленно стекает с губ.

Натуральная шерсть высшего класса, качество обработки швов и подкладки, полное отсутствие лейблов — эта вещь моему мужу не принадлежит. Но я знаю владельца. Андрея выдаёт запомнившийся с первого раза дорогой древесный аромат.

Всё это очень мило, конечно, но я приехала на день рождения, а не для того, чтобы прятаться по библиотекам и спать.

Украдкой оглядываюсь по сторонам, но в комнате, кроме меня, ни души. Могу в одиночестве пережить мгновения смущения и крайней неловкости.

Пытаюсь надеть туфли, но ступни так отекли, что это пытка какая-то. Сдаюсь. Уже опозорилась, так что ладно. Буду надеяться, что удастся незамеченной бесшумно, как ниндзя, в одних лишь чулках и с туфлями в руке пробраться на второй этаж, а уж там как-нибудь разобраться, какая из спален сегодня наша.

Пиджак набрасываю на плечи, чтобы даже случайно не испачкать его туфлями. Оглядываю комнату — не оставила ли после себя беспорядка? — и выскальзываю из библиотеки в прилегающий коридор.

Из столовой доносятся какие-то звуки. Двойные двери закрыты, остекление достаточно мутное. Так что благополучно проскальзываю мимо продолжающих праздновать гостей и хозяев.

В холле мои шаги совсем не слышны. Мрамор холодит ступни, и мне становится чуточку легче.

Поднимаюсь по витой лестнице — произведению искусства итальянских краснодеревщиков. Разглядываю висящие по стенам картины.

Все сюжеты и техника рисования реалистичны. Здесь нет ни одной абстракции, ни ярких кислотных цветов. Найдётся ли на стенах этого дома место для нашего подарка — вот даже не знаю.

Родиону лучше знать своего дядю. Возможно, тот втайне коллекционирует современное искусство, а интерьер оформлял дизайнер, тяготеющий к классике. И у него, кстати, получилось создать на удивление приятный и уютный дом, богатый, но без особой вычурности и желания пустить пыль в глаза — отражающий то, как многие, и я в том числе, видят его хозяина.

Вот и наша комната! Третья по коридору по правой стороне. Рядом с дверью — картина с грушами в стиле старых мастеров. Помню, как смотрела на неё, и у меня текли слюнки.

Вот и сейчас мне вновь ужасно хочется груш. Таких летних с золотистым бочком, с сочной рыхлой мякотью, тающих от нежной сладости на языке. Как на этой картине, а не тех, которые продают в супермаркетах.

Открываю дверь, но войти внутрь не успеваю. По коридору разносится негромкий стон.

Всего один приглушённый звук, но его хватает, чтобы моё лицо будто опалило огнём.

Эй, ну чего ты? Возможно, кому-нибудь больно...

Откровенный чувственный стон повторяется. Нет никаких сомнений в том, что происходит неподалёку, в одной из гостевых спален.

А может, в хозяйской?

Но Андрей, скорей всего, сейчас с теми подзадержавшимися гостями в столовой. Смотрю на экран телефона — уже далеко за полночь.

Стонущая женщина всё сильней распаляется. Оставаться в коридоре, когда происходит такое — сродни извращению, так что сбегаю в свою тёмную тихую спальню.

— Ох, Родик, да, так, ещё!

Рука зависает в сантиметре от выключателя. Смотрю прямо перед собой — на прямоугольник льющего из коридора света и тёмный силуэт на его фоне, напоминающий ходячего снеговика.

Женщина гортанно стонет, и туфли из моих рук падают на пол.

Для меня их падение производит шум, будто выстрел из пушки, но любовники, предающиеся страсти в другой комнате, ничего не замечают.

— Глубже! Ещё! — требует женщина.

Как же она кричит и стонет под тем, кого назвала Родиком.

Имя слишком редкое, чтобы я поверила в совпадение.

Тебе послышалось. Это неправда. Родион сейчас со своим дядей. Это всё твоя гипертрофированная подозрительность и нездоровая ревность. Это слуховая галлюцинация, тебе показалось! Ничего подобного она не говорила! Родиона по имени не звала. Да и вообще, тебе со сна и не такое могло послышаться...

Отрываю от пола будто приросшие к нему ступни. Медленно разворачиваюсь и пересекаю черту между светом и тьмой.

Я должна узнать правду, даже если это разрушит меня.

Тебе показалось! Ты сейчас опозоришься! Ворвёшься к незнакомым людям, потому что у тебя проблемы со слухом и буйная фантазия. Как ты будешь оправдываться и объясняться перед ними? Тебе придётся долго и унизительно извиняться! Не делай этого. Это же бред! Родион тебе верен. Ты его единственная, ты носишь его сына, он любит только тебя, он сотни раз тебе это говорил. Почему ты сомневаешься? Ты что, совсем ему не доверяешь? Что ты делаешь? Не боишься его потерять?

Иду по коридору вперёд на разносящиеся по нему звуки. Свет, только что комфортный и мягкий, зло режет глаза.

Время бесконечно растягивается, будто это мой путь на казнь. И схлопывается в одно мгновение, когда я оказываюсь у источника звука. Дверь слегка приоткрыта, и я слышу больше. И стук изголовья кровати о стену, и шорох, и скрипы, и то, что никогда уже не забуду.