Замуж навсегда. Предателей не прощают

Глава 11

Всё происходящее чудовищно пошло. От моего лежащего на спине на двуспальной кровати мужа до цветной татуировки на ягодице женщины, с которой он прямо сейчас мне изменяет.

Они не замечают, что уже не одни, и продолжают — с грязными словечками, пошло и грязно. А я стою на пороге, как оплёванная. Неподвижная, будто пронзённая насквозь свалившейся на меня правдой. Глаза не отрываются от бодро подскакивающей клубнички и хлещущих по загорелой спине длинных светлых волос.

Смотреть дальше её тела опасно. Дальше — его искажённое острым удовольствием и страстью лицо.

Таким я запомню его навсегда — уродом, предавшим мою любовь и сына, мой ему бесценный и неоценённый дар. Запись пересматривать не понадобится.

Руки так сильно трясутся, что вряд ли парочка попадает в кадр.

А надо ли пытаться сохранить всё для истории? Тут ведь всё однозначно и откровенно, ничего не придумаешь, не перепишешь, не переубедишь.

В память калёным железом вплавляется каждый звучащий в комнате стон, каждое слово, движение, отвратительные звуки и запахи, вот это вот мерзкое всё.

Моя жизнь раскалывается на две половины. В той, что до, я верила людям, любила и была почти безоблачно счастлива. В настоящем от скручивающей нутро боли дышать не могу.

Видеть его с другой невыносимо. В груди жжёт. Меня словно ударили ржавым ножом и прокручивают с садистской улыбочкой на губах под чужие жаркие крики и стоны.

Пока он наслаждается, я умираю от боли. Она оглушает, ослепляет, сводит с ума. Я парализована тем, что вижу, не могу пошевелиться, ни могу издать ни одного звука, даже вдохнуть.

И одновременно унять себя не могу — руки трясутся, как у припадочной, всю меня трясёт.

Как же так, Родион? У нас ведь сыночек. Совсем кроха, ещё нерождённый, а уже преданный, брошенный своим горе-отцом, променянный на клубничку на круглой жо...

Не могу понять. Не могу поверить. Не могу себе объяснить, как он, подонок такой, как он мог вместо нас выбрать это?

«Как, как — с удовольствием», — его воображаемый голос наполняет издёвка. Такая же ядовитая, как реальность, в которой он пока что ещё ничего не сказал. И даже не заметил меня. И с наслаждением продолжает.

Никогда не думала, что боль может быть такой оглушающей, ослепляющей и парализующей. Что из глаз могут сами собой брызгать горячие слёзы, а воздух застревать в горле невидимым кляпом.

Надо что-то сделать. Хоть что-нибудь, чтобы прекратить это. Остановить их прямо сейчас.

Перед глазами стоит, как я подбегаю к кровати, вцепляюсь этой стерве в длинные космы. Стягиваю её с мужа и бью, как показывают в кино — до кровавого месива и разлетающихся зубов.

В воображении я амазонка-боксёр, рвущая всех на части. И так кровожадна, что дай мне в руки пистолет, воспользовалась бы им без тени сомнений.

В реальности я даже шага не могу сделать, и горло будто перетянуто леской. Открываю рот и хватаю воздух беззвучно, как рыба. Смотрю на мужа с любовницей безотрывно и снимаю хоум-видео для ценителей грязных измен.

Какая же всё это грязь. Липкая, чёрная, марающая меня изнутри только оттого, что я всё это вижу.

Трясущимися руками сую смартфон во внутренний карман пиджака. Хватит уже. Не нужны мне никакие видео-доказательства. Я ничего никому не собираюсь доказывать или объяснять.

Теперь-то я ясно вижу: Родион только снаружи красивый, внутри он гнилой. Такой отец моему сыну не нужен. Лучше уж растить ребёнка одной.

Женщина стонет, почти завывает. Запрокидывает голову, изгибается... и вот так, подметая волосами его ноги, замечает меня, застывшую у двери изваянием.

Я смотрю на неё — она на меня.

Первой отмирает она. Тонко взвизгивает, как загнанная в угол крыса.

Моё недоумение настолько велико, что в голове что-то щёлкает, и я отмираю.

— Серьёзно? — выдаю, переводя взгляд на ошарашенного Родиона, таращащего глаза на меня. — Маша Морозова? Ты спишь с Машей Морозовой?

По щекам текут слёзы, голос подрагивает, но говорю я громко и чётко.

Перевожу взгляд на неё, лихорадочно тянущую на себя одеяло.

— Она же на восемь лет старше тебя.

А меня — на двенадцать.

Ловлю на себе её злобный взгляд.

Согласна, это не аргумент. Выглядит Маша отлично. Стройная фигура, загорелая кожа, грудь упругими мячиками — наверняка от дорогого пластического хирурга. Вишенкой на торте — та самая татуировка. Вижу её во всей красе, когда Морозова наклоняется, что-то разыскивая на полу рядом с кроватью.

Распрямляется и натягивает на себя красные стринги. Ну ещё бы, какое ещё бельё могла бы носить тридцатипятилетняя клубничка.

Подавив приступ тошноты, перевожу взгляд на Родиона, прикрывшегося подушкой.

— Но разве Морозова не невеста твоего дяди? И как же Андрей? Он одобрил ваши постельные игры?

Родион белеет, а затем так же стремительно краснеет.

— А-а, — тяну я, — понимаю. Ты же его личный помощник. Значит, что он делает, то и ты должен. Пока он ублажает гостей, ты — его невесту. Всё верно? Правильно я всё поняла? Ты дядин заместитель везде, и на работе, и в постели. Хочется изменять жене или нет, нравится тебе Морозова или нет, но ты должен. Всё во благо семьи. Дядя непременно оценит.

Мой голос становится громче, к концу я почти кричу. Что говорит Родион — не слышу ни слова.

— Заткнись, идиотка! — шипит Маша.

— Насчёт идиотки на все сто согласна. Но мне простительно, я беременна, и вполне естественно, что туплю. Так что, пожалуй, я у Андрея вопрос с распределением обязанностей уточню. Он ведь среди нас самый умный. Не мог же он, как лох распоследний, связаться с ложащейся под его родного племянника дрянью!

Перевожу взгляд на мужа.

— Надеюсь, он выпишет тебе премию за сверхурочную работу. А я подтвержу, что ты очень старался.

Родион вскакивает с постели, и я, морщась, отвожу взгляд. Он был с Морозовой без защиты.

Становится противно до дрожи.