Замуж навсегда. Предателей не прощают

Глава 12

Рядом кто-то тихонько плачет. Сдавленно всхлипывает, тянет носом, как будто зажимает себе ладонью рот. Неприятные звуки просачиваются сквозь вязкий сон, нагоняют тоску и тревогу.

Пытаюсь понять, что происходит, поворачиваю голову, и всю её обручем пронизывает острая боль. Ощущение, будто в меня выстрелили три раза. Мамочки, я еле дышу.

Дневной свет режет глаза, и я вновь зажмуриваюсь, так и не успев толком что-либо разглядеть.

Боль накатывает волнами вместе с оглушительным биением крови в ушах. Губы начинают дрожать. Пытаюсь поднять руку — не получается. Её что-то держит, будто меня привязали.

Пугаюсь так, как никогда не пугалась.

— Доченька, милая, девочка моя, ну что же ты!.. Не шевелись, не надо. Я сейчас врача позову.

От сердца стремительно отлегает, когда узнаю голос мамы.

Голова всё ещё страшно болит, но уже не так страшно.

— Ты не бойся. — Она глядит меня по рукам. — Эти повязки, это чтобы ты себе случайно не повредила. Тут капельница, куча датчиков. Ты, пожалуйста, потерпи, пока что не шевелись.

Сердце бухает всё сильней. Не понимаю, что происходит, почему я в больнице, что с моей головой, но самое главное...

— Что с моим сыном?

— Ну-ну, — мама держит меня за плечи. — С твоим малышом всё хорошо! Лежи спокойно, всё хорошо, с тобой и твоим малышом всё в полном порядке!

Тогда почему я очнулась в больничной палате? И почему у меня так ужасно болит голова?

В помещение врывается медперсонал. Начинается осмотр, на меня сыплется куча вопросов, в то время как на мои никто не спешит отвечать.

Но мама права, ничего страшного не происходит. С ребёнком всё хорошо. А что у меня от боли из глаз текут слёзы, так это ничего, я потерплю. И никаких обезболивающих мне не надо.

У врача другое мнение, приходится настоять на своём.

— У меня ребёнок, вы что, какое ещё обезболивающее? Я потерплю! И надёжного импортного тоже не надо! Не надо травить всякой гадостью моего сына, кому говорю!

Узнаю, что нахожусь в платной клинике. Меня сюда привезли из загородного дома Андрея Лаврова в бессознательном сознании. С подозрением на черепно-мозговую травму, но, похоже, мне повезло, и рана на голове оказалась поверхностной.

— И что же со мной случилось?

Последнее, что я помню: как сидела в библиотеке. А потом, кажется, там и заснула. Что было дальше и как я поранилась — совершенно не помню.

— Ты упала и ударилась головой о край кровати, — подсказывает мама.

— Какой ещё кровати?

— В вашей с Родиком комнате. Ты так неудачно упала. Там всё было залито кровью. Когда тебя обнаружили, все так испугались. Это было ужасно. — Она всхлипывает. — Мы боялись, ты умерла.

— Вот как.

Ничего не помню. Ни как поднималась наверх, ни как упала.

Как я могла быть настолько неосторожной? Страшно думать о том, что могла навредить собственному малышу.

— И кто меня нашёл?

— Твой муж, конечно. Он сразу же начал звонить в скорую.

— А сейчас он где?

Мама немного тушуется и смотрит на часы.

— Сколько сейчас?

— Без четверти два.

Уже день, а последнее, что я помню, случилось вечером накануне. Понятно, я спала. Но провал памяти — это серьёзно, как и перевязанная голова.

— Ты долго не приходила в себя, а потом заснула. Ты не подумай, Родион полночи здесь с тобой просидел, но я настояла, чтобы он ехал домой. На нём лица не было, так убивался, так о тебе переживал.

Мама берёт меня за руку. Со стоящими в глазах слезами рассказывает, как обо мне все волновались. И свекровь сидела в палате несколько часов, и Андрей приезжал, и даже дядя Володя уважил.

— Те чудесные белые розы на столике, они от Володеньки. А вот эти нежно-розовые Андрей прислал с курьером. Скромные хризантемы принесла Ангелина. А это мои, альстромерии. Знаю, что они тебе всегда больше всех нравились.

Цветов в палате даже слишком много. Не то чтобы я в них нуждалась сейчас, но невольно замечаю, что Родион о цветах не подумал. И как уехал, так и не вернулся — вот это ранит больше всего.

Нет, я всё понимаю. Он не врач, никак не смог бы мне помочь. Да и рядом со мной родной человек — моя мама. И если ей не доверить меня, то кому?

И всё равно на душе как-то горько.

Смогла бы я вот так просто оставить его в больнице, чтобы отправиться на работу, учёбу или по делам? Чтобы мой муж лежал без сознания, а я вот так спокойно находилась вдалеке от него, занималась своими делами?

— Может быть, позвать врача? Не дело, что у тебя так сильно болит голова, — мама замечает текущие по вискам слёзы.

— Не нужно никого звать, я потерплю.

Глажу ладонью живот и улыбаюсь сквозь слёзы, когда будто почувствовавший моё прикосновение малыш бьёт в ладонь пяточкой.

Ради него я всё вытерплю, как бы мне ни было больно.

И даже то, что Родион в такой ситуации оставил меня здесь одну, я постараюсь понять. И ведь заранее знаю, что он скажет. Что работает в семье лишь он один, что старается ради нас — меня и сына, и прочее, прочее, что я слышала от него уже многократно. От чего меня уже натурально тошнит.

Нет, всё же я не могу это так оставить. Где он, когда мне так нужен?

Я хочу видеть его, хочу чувствовать его рядом, сжимать его руку.

Мне нужно как-то пережить факт, что я навредила сыночку. Что упала. Что малыш мог умереть. Или родиться раньше срока. Или ещё что-то могло с ним случиться.

А ведь всё из-за меня. Нет, ну как я так могла!

И ведь не помню ни черта. Как я могла быть настолько неосторожной?

Боже ты мой, что бы я делала, если бы с сыночком что-то плохое произошло?

— А где мой телефон? — интересуюсь негромко, и мама встаёт с кресла, чтобы лучше услышать меня.

Она хмурится.

— В твоей одежде его не было. Наверное, в доме Андрея остался. Или Родион взял и забыл оставить его здесь. А зачем тебе телефон?

— Хотела ему позвонить. Ну или написать, а то...