Замуж навсегда. Предателей не прощают

Глава 13

Это Родион, и обида на его равнодушие скукоживается и истлевает. Любимый не забыл о нас, он ехал сюда, пока мы звонили ему и писали. Теперь он здесь, рядом со мной, и всё будет хорошо.

Долго выдыхаю. На глаза наворачиваются слёзы, и я постыдно хлюпаю носом. Чувства, которые всё это время держала в себе, стремительно поднимаются на поверхность.

Закрываю ладонью рот, пытаясь не расклеиваться так откровенно.

Выражения лица любимого так быстро меняются. Там и волнение, и испуг за меня, и то сопереживание, которое чувствуешь кожей. Становится до боли стыдно, что я обвиняла его в безразличии.

Как я могла винить кого-то, когда сама во всём виновата? И что упала, и что только чудом не навредила малышу, и что всех напугала.

Родион сегодня отнюдь не отдыхал. Он бледный, уставший, расстроенный, во вчерашней одежде. Смотрит на меня и будто не верит, что всё обошлось.

Протягиваю к нему руки, и он, будто очнувшись от сна, стремительно подходит и обнимает меня.

— С нашим малышом всё хорошо, — шепчет он мне на ухо. — Я говорил с врачом, он уверен, что всё обошлось.

Больше не могу сдерживаться — плачу в его объятиях. Родион усаживается на край кровати, чтобы меня утешать.

— Ну что ты, любимая, — повторяет он, гладя меня по волосам. — Всё хорошо, у нас всё хорошо.

Он успокаивает меня, а я чувствую себя перед ним ещё более виноватой. В груди всё горит, голова ноет, мне физически тошно. Ну как я могла быть настолько неосторожной? Как бы я жила дальше, если бы потеряла нашего малыша?

Родион укачивает меня, будто ребёнка, и, вволю наплакавшись, я медленно успокаиваюсь. Равномерные прикосновения больших тёплых ладоней к моей спине и волосам возвращают физические и душевные силы. Напряжение уходит, и только тогда я понимаю, каким комком нервов всё это время была.

Вдыхаю родной запах, и даже рана на голове болит меньше.

— Всё хорошо, — Родион целует меня, и я робко улыбаюсь.

Всё и правда хорошо. Наконец я могу в это поверить.

Зеваю, ощущая себя человеком, который всё это время не на кровати лежал, а грузил вагоны.

Оглядываюсь по сторонам — мамы нигде не видно.

— Любовь Николаевна поехала домой отдохнуть, — говорит Родион. — За ней машину прислали. Она не стала тебя отвлекать.

Это правильно, конечно, и хорошо, что дядя Володя подумал об этом. Мама совершенно измучилась за эту ночь.

Стыдно перед ней — как же сильно я её напугала. А потом, придя в себя, не переставая, жаловалась на мужа и придумывала о нём всякие гадости вместо того, чтобы радоваться тому, что всё обошлось лёгким испугом.

— Ты сможешь со мной побыть ещё хотя бы немного? — спрашиваю Родиона, заглядывая ему в глаза.

Если муж хоть слово скажет про свою драгоценную работу, то я не знаю, что сделаю. Верней, знаю — найду возможность сообщить Андрею всё, что думаю о нём и его компании. Выскажусь честно и откровенно, так, чтобы точно дошло. Популярно объясню, что работа семь дней в неделю — настоящая эксплуатация. Мой муж — не раб на хлопковой плантации, ему нужно давать отдыхать. И уж точно не отрывать от семьи в такой ситуации, как у нас, да ещё и в воскресенье.

— Да, Иришка, я буду здесь столько, сколько понадобится. Для этого и приехал.

Довольно выдыхаю.

— Ну как ты? — Он вглядывается в мои глаза. — Ты помнишь, что случилось? Можешь мне рассказать? А то твоя мама написала, что ты не знаешь, что произошло.

Он ждёт ответа, затаив дыхание, а я опускаю взгляд. Как же мне стыдно перед ним за все его волнения и переживания.

— Помню, что отдыхала в библиотеке и там же заснула. Потом вроде бы пошла наверх, а дальше провал.

Тру лоб — повязка мешает. Голова начинает болеть в два раза сильней.

— Прости меня, пожалуйста, Родион.

Он не любит, когда его зовут сокращённым именем. Родик, Родя, Роденька — его эти «клички», как он их зовёт, раздражают. А мне временами, вот как сейчас, так хочется назвать его Роденькой, моим родным, родненьким.

— Я не знаю, как это случилось. Я так виновата...

Меня вновь пробивает на слёзы. Ну что ж такое. Я сегодня ужасно плаксива. Стоило появиться рядом Родиону, и я совершенно перестала сдерживаться. Слёзы текут и текут по лицу.

— Я так виновата, — повторяю. — Как я могла? Чуть не угробила нашего сына!

Родион обнимает меня, шепчет на ухо разные милые глупости.

Я наверняка выгляжу просто ужасно. Лицо мокрое от слёз, нос — сто процентов — красный, опухший. Но это не мешает Родиону поцеловать меня нежно-нежно, а потом и увлечься настолько, чтобы и я, и он обо всём хотя бы на пять минут позабыли.

— У нас всё хорошо. Ты ни в чём не виновата, Иришка. Это я виноват. Не присматривал за тобой как следует. Не сразу тебя нашёл. — Он шумно выдыхает, и в наступившем молчании я слышу, как много он не договаривает.

Спрашивать не решаюсь.

Представляю, как он вошёл в нашу комнату и увидел меня на полу всю в крови. Представляю, что он почувствовал.

У меня в такой ситуации сердце бы разорвалось от ужаса.

А потом он вызвал скорую. Пришлось ждать её, а потом, что скажут врачи. Мама говорила, Родион долго не мог успокоиться, чувствовал себя виноватым, боялся, что потерял и меня, и сына.

Сжимаю его ладонь, а затем не выдерживаю, прижимаю к своим губам и целую.

— Ну что ты, — шепчет он, — милая.

А я что — ничего. Хлюпаю носом и руку его не отпускаю.

Он простил меня, не обвиняет, но как же на душе тяжело. Мы на волосок прошли от трагедии. Я ударилась головой об угол кровати. Будь тот хоть немного острей... Не могу даже думать о том, что могло бы случиться.

Как же мне не повезло. Верней, повезло, что удар по правой стороне сзади не пробил череп. Не представляю, как можно было так неудачно упасть, ещё и спиной назад. Наверное, каблуком за ковёр зацепилась.

И куда же я так спешила? Не могла себе под ноги аккуратней смотреть?

Скорей всего, в туалет. Иногда сыночек так ляжет, что меня через каждые полчаса по маленькому гоняет.