Замуж за зверя. Попала!

Глава 7. Защита (Адамир)

С той поры как вынес дочь Власия за порог своей хаты, не мог думать ни о чём кроме. Как она там, бедняжка? Надобна ли ей помощь? А что, если вдруг не долечил, и она уже испустила свой последний вздох?

Нет. Я не мог дать себе позволенье так думать! Её душа крепкая, светлая, рановато такой отправляться к предкам!

И до того уж я о судьбе её задумался, что не заметил, как стукнул себе молотком по пальцу. Чинил скворечник. Увидал, что кто-то из пичужек в крыше дырку проклюнул, и теперича дождь мог промочить семена. Нехорошо будет.

Егда* наконец догнала меня боль, зашипел, браниться уж было начал, да увидел, что Власий к дому нёсся. И не опирался на посох свой, а в руке держал. Стало быть, прознал всё и колотить меня удумал.

Известно дело, я виновен, сам уж закорил себя, токмо я ж не мальчик для битья, запросто не дамся!

Я тряхнул стукнутой рукою, сжал в кулак и спокойный пошёл навстречу старосте. Первым в брань лезть не собирался, всё же стыдно было. Пущай бы Власий по праву первым бросился.

— Ах ты ж бесов кум! Супостат треклятый! Аспид! — Начал крыть меня Власий.

А я помалкивал, ибо каждое его слово — правда.

Он замахнулся, дабы треснуть посохом. Я не намеревался уворачиваться, и удар пришёлся в плечо. Если б был чуток поменьше и не обладал силой духа лесного, то можа и ощутил бы боль… А так меня будто мамка по заду за пакость шлёпнула.

— Ты пожалеешь! Пакостник проклятый! — не прекращал базланить Власий. — Душегубец! За Злату мою ответишь!

— Отвечу! Перед богами отвечу!

Приятель на это сызнова лупнул меня посохом, на сей раз шибко. И я почуял внутри пробуждение навязанного бирюка: кровь закипела в жилах, мышцы железом налились, волосы дыбом стали, а взор помутился… Из глотки вырвался хрип, грозящийся стать чудовищным.

Боги и предки, плохи мои дела! Раскрыться нельзя, а начатое превращение остановить не было сил! Зверь мой уж слишком взбеленился, раз средь бела дня наружу лез! Видать, решил нагнать упущенное ночью время. А на войта особый зазор был бросаться… Его дочурке и так от меня досталось!

— Нет сил… сейчас… с тобою… браниться… староста… — ответил я хрипло. — По-доброму прошу… домой воротись…

— Ах ты мне ещё грозить вздумал, басалай?!

Власий и не думал слушать, да и с какой ему радости? Я стал отступать, чтобы заиметь хоть крохотный шанс слинять, затеряться, покуда окончательно не лишился разума…

Как вдруг звонкое эхо проскочило меж дерев:

— Папа! Прекрати!

Мы со старостой тут же замерли как истуканы, заслышав голосок девичий. Дать дёру я уже не мог, да и пропала нужда. Медведь-кабан мой, с чего-то струсив, передумал лезть наружу.

И вот уже дважды оно не хотело показывать рыла своего при девице. Да сразит меня Перун, это ж точно неспроста!

Прояснившимися очами глянул я в сторону звука… И точно, та самая! Живая, в разуме! И тут же будто Ярило сильнее засветило от нахлынувшей радости!

Она с чистой повязкой поверх золотистых кудрей, наспех собранных в косу, и с ясными очами аки небеса в погожий день... Неслась со всей прыти к нам, скакала. Ну точно козочка!

Задержала взор на моём лице, одарила лёгонькой улыбкой. Смелая духом, раз не испугалась за мои шрамы и, едва оклемавшись, поспешила в лес мужиков разнять!

Я усмехнулся, и тут же взгляд в земь опустил. Сердце перед нею раскаивалось, болело в груди от стыда. По моей же вине её головушка светлая разбилась…

И мне теперь это бремя до домовины* нести!

— Златка! — воскликнул войт, всплеснув руками. — Как тебя принесло сюды? Как же мамка глаз с тебя спустила?

Имя её само собой в голове повторилось. Злата… Хорошо звучало и больно уж ей проходило. Такое злато и впрямь надо стеречь как ока зеницу!

И вот она защебетала, что птичка. Вроде, словами чудными на слух, да по смыслу понятными:

— Мама Ванду выпроводила и к бабушке ушла. Жаловаться, что ты не послушал её и пошёл сюда! А я за тобой! Сначала у жителей направление спросила, а потом по крикам нашла!

Это что за диво! Впервые кто-то, кроме старосты, по здравому умыслу пришёл сюды. Самая смелая девица на моей памяти! За тятьку запереживала, душенька, пришла быть защитой.

Только вот Власия, увы, уже не вразумить. Твёрдо он замыслил свершить возмездие. И я его понимал. Сам бы кого хошь на его месте прибил за своё дитя.

— Не лезь, Злата, домой иди, — буркнул Власий. — Не мешайся под ногами.

— Тятька твой прав, — согласился я, глядя в круглые глазёнки девицы. — Негоже будет тебя вдруг в пылу драки зашибить.

— Уж ты-то знаешь, что говоришь, паскудник! Ты-то её и зашиб!

Власий был полон серьёзности. Отбросил свой посох и пошагал на меня с кулаками. Я был готов начать получать заслуженные тумаки и по везению сам отбиваться…

Только, на наше диво, предо мною вдруг Злата как взяла да как выскочила!

Ишь ты! Тонкая берёзка решила за собой медведя скрыть. Стать защитой не тятьке своему, а мне, мужику незнакомому. Её губителю.

Я смотрел на её стан тоненький, на круглые плечики, коими она силилась меня заслонить, и хотел завыть. От отчаяния всё про ту страшную ночь как на духу выложить!

— Доча, ты чего это удумала? — растерянно вопрошал Власий. — Тебе плохо ещё, поди лучше отдохни. Не мешай мужикам, я не такому тебя учил!

— Папа, не вздумай! Адамир меня вылечил!

Мы со старостой вздрогнули. Посмотрели вначале на Злату, после сами переглянулись. Я стиснул зубы. Вылечил-то вылечил, да только сначала чуть не сгубил.

— Девица, я…

— Я тебя вспомнила, Адамир! — Она меня перебила. — Это ты нашёл меня в лесу, ты нашёптывал и прикладывал травы к ране!

Я сумел лишь кивнуть, но Власий не мог уняться:

— С чего взяла, что это он?

— По голосу! Он со мной тем же голосом говорил! Папа, Адамир спас меня, а не сгубил!

Власий зыркнул на меня своими жёсткими глазищами из-под бровей и одним словом спросил: