Занимательное ботоводство

Длинный язык

Переполняемый эмоциями, в основном злобой, Оулле Сависаар резко, почти что рывком стащил с себя виртшлем, отчего достаточно хрупкое оборудование неодобрительно заскрипело. Злился он даже не на кого-то другого, а на самого себя.

Ничего не мешало Оулле увести разговор от острой темы. Не упоминать Африку и чем именно он там занимался. А даже если так — это большой, активно развивающийся континент, мало ли, какие у него там были дела и интересы. Но разговор случился, коснулся Африки, и Оулле не смог промолчать или соврать.

Вот уже который месяц новый психотерапевт твердил ему, что, избегая неприятных тем, не получится перестать о них думать. Мол, что, как это ни странно, только проговаривая это с другими людьми, удастся примириться с самим собой. И вот он — результат подобных разговоров. Пренебрежение, предрассудки, предвзятость и, конечно же, старая-добрая глупость.

Хотелось просто взять и уйти. Перестать терпеть высокомерие всезнайки Фионы, наивную непосредственность Фалайза, глупые и непонятные шутки Тукана и, конечно же, Калиту в любых её проявлениях.

Размышляя над этим, Оулле переоделся и отправился в путь, который за последние полгода стал для него привычным до рутины. Тем не менее рутинность этого процесса не сделала его «своим». Напротив, он всё ещё чувствовал себя чужим в этом городе, чужаком для этих людей и чуждым для этой одежды. Словно, отвечая взаимностью, и мир отстранился от Оулле. С ним не заводили разговоров на улице или в транспорте, даже таксисты молчали. В магазинах у него не спрашивали про пакеты и акции, а распространители флаеров отходили в сторону. И персонал больницы, которую он регулярно навещал, говорил с ним как будто вымученно, через силу. Лишь психотерапевт как всегда был готов обсудить с Оулле что угодно. Или очень умело маскировал свои подлинные эмоции.

— Хм, прогресс на лицо, — выслушав сегодняшний рассказ, заключил немолодой доктор не без толики одобрения вкупе с радостью в голосе.

— Прогресс? — удивился Оулле. — Я думал уйти или…

— Нет, конечно, чувство обиды игнорировать не стоит — нужно показать окружающим, что им не следует задевать ваши чувства, — размышляя, согласился психотерапевт. — Тем не менее я вижу, что вы продвигаетесь.

— Мне неприятны эти люди, — очень осторожно выбирая выражения, сообщил Оулле.

— Но вы сблизились с ними. Всю неделю мы только и говорим об этом Гадюкино. — Доктор усмехнулся. — Ну а что до неприязни, скажу по секрету: все испытывают неприязнь. Мне не нравится, что мои коллеги иногда ведут себя как напыщенные павлины, которым нет дела до пациентов. Или когда моя ассистентка душится парфюмом, словно средневековый монарх. А уж эти студенты…

Психотерапевт многозначительно закатил глаза. Оулле же выразительно промолчал. Не видел никаких сходств со своей ситуацией. Его бесили не коллеги и не ассистенты; а единственным студентом среди обитателей Гадюкина был вроде как Фалайз.

— Ну а вот вы, пока были в армии, неужели не испытывали неприязни к сослуживцам? — продолжил раскручивать тему доктор, на этот раз подходя к ней с другой стороны. — К их словам и поступкам?

— Еще как! Эти уроды постоянно… — в сердцах, с эмоциями воскликнул Оулле, вспоминая поступки боевых товарищей.

— Во-о-от, — не слишком тактично перебил психотерапевт. — Вы оказались в новом коллективе. Я бы даже сказал, коллективе нового для вас типа. Но вы притираетесь. И это прогресс. Можете не верить, но я-то слышу — вы многое узнали про ваших компаньонов по игре. — Он сделал пару пометок в специальной тетради. — Дайте и им узнать о себе. Постепенно, по чуть-чуть. Расскажите им о службе — гражданским это всегда интересно.

Оулле нахмурился. Он и в этом кабинете говорил о службе лишь в том случае, когда его спрашивали. Дело было даже не в нежелании обсуждать что-то. Служба в массе своей — это монотонное повторение изо дня в день рутинных, малопонятных для невоенных действий. Боевая служба в этом смысле выделялась лишь редкими, но всё такими же непонятными для непосвящённых эпизодами максимального напряжения сил.

— Поймите и их — им не приходилось бывать в Африке, — словно читая его мысли, продолжил доктор. — Это для них далёкий континент, откуда периодически приходят весьма мрачные новости. Предвзятые и необъективные новости.

— Они мне не поверят.

— Нет, наоборот, — не согласился психотерапевт, пускаясь в объяснения: — человеческая психика так устроена, что мы склонны верить именно рассказам других людей, а не энциклопедиям или тем более СМИ. Вам поверят — ручаюсь. — Он поднял руку, словно предупреждая. — Но поверят только в том случае, если вы захотите, чтобы вам поверили.

— Фалайз что-то такое говорил… — припомнил Оулле рефлекторно.

— Вот, умный парень этот, как его там зовут? — как бы невзначай, для протокола уточнил доктор.

— Максим, — попался в ловушку Оулле и сам понял это. — Максим Филатов вроде бы.

— Прогресс — вы знаете имя другого живого человека!

***

— Ну, где в этот раз? — раздражённо спросил Тукан, лениво опираясь на примитивную лопату.

Та и в лучшие свои дни не являлась вершиной лопатостроения. А после того, как ею два часа ковыряли промёрзшую землю, в процессе чего несколько раз погнули острие и сломали черенок, так и вовсе представляла из себя весьма печальное, поучительное зрелище. Наглядное пособие сразу на две темы: что к инструменту надо относиться бережно и почему на нём не стоит, или как в данном случае, не стоило экономить.

— Вот здесь! — указал на землю под собой Фалайз и, как будто спрашивая, добавил. — Я уверен?

— Не знаю, — пожав плечами, ответил крестоносец и уточнил: — а ты как уверен? Как обычно, как в прошлый раз или как-то иначе?

— Там что-то течёт и капает! — подумав немного и прислонив ухо к земле, заявил дикий маг.

— Конечно. Это истекает моё терпение!

На самом деле заканчивалось отнюдь не терпение, а действие половинчатой дозы Вещества, но Тукан предпочитал именовать данное состояние по-своему.